6
14 декабря 2016 г., 12:48
Чонгук сидел около небольшого водопада.
Мох покрывал корни деревьев глянцевитым бархатом. Слева и справа кусты простирали свои зелёные занавески. От сырой земли поднималась прохлада. Но парень сидел без рубашки, а сзади пристроился счастливо улыбающийся Тэхён.
Индеец нежно поцеловал затылок Чона и аккуратно стал покрывать поцелуями всю спину парня, двигаясь от шеи к лопаткам. Пройдясь рукой вдоль позвонков, он, приблизившись, нежно прошептал ему на ухо:
— Джонгуг, дэна ваалино матабха та. (Джонгуг, я заполню тебя фиолетовым).
Тэхён подтянул к себе чашку, где начал размешивать красную глину с растением индиго, получая в итоге фиолетовую краску. Но оставшись немного недовольным полученным цветом, индеец нарвал растущие рядом фиалки и закинул их в чашечку. Наконец, хорошо растерев содержимое, добавив жира и воды, он получил нужный цвет. Индеец обмакнул кончики пальцев в краску и начал рисовать ею по широкой спине Чонгука.
После того, как их приняли в племя полноправно, Гук однажды увидел, как Тэхён вёл за руку недовольного Намджуна, который объяснил ему:
— Матитакаро просил перевести, что он хочет раскрасить тебя.
— Раскрасить? Зачем? – улыбался Чон, глядя на внимательно слушающего разговор следопыта.
— Так как ты стал членом племени, то на тебе должна быть краска, – произнёс Ким, а затем добавил: — Правда, он, кажется, хочет покрасить тебя не красной, а фиолетовой.
— А разве так можно? – Чонгук немного удивился. Он знал, что все члены племени носили красную краску, а воины – чёрную. И только один Тэхён мог носить совершенно другую.
— Если он делает это сам, то никто ему и слова против не скажет, – ухмыльнулся Джун, понимая, что и сам следопыт прекрасно знает о своём положении. — А вообще, Матитакаро необычный, – вдруг задумался мужчина. — До него никто никогда не смешивал цвета...
Тэхён весело водил кончиками пальцев по спине Гука, оставляя там лишь ему одному понятные рисунки.
Он действительно очень любил фиолетовый. Индеец всегда смотрел на фиалки и сирень, или последнюю полоску радуги, восхищаясь таким необычным цветом. Он очень долго искал его, уходя в леса на несколько дней. Но однажды, когда он порезался о поломанную ветку дерева, он увидел, как капелька крови упала на синие цветки примулы и в месте, где красный и синий слились воедино, родился фиолетовый.
С тех самых пор Тэхён всегда соединяет эти два цвета, даруя жизнь такому прекрасному фиолетовому.
И теперь, когда он встретил человека, которого полюбил, он тоже захотел его раскрасить, заполнить этим цветом, чтобы:
— Сэ тимикаро ннаома-ма гора. (Наша любовь была на долгое-долгое время)
Чонгук блаженно прикрыл глаза.
Прикосновения длинных и тонких пальцев, рисуя, массажировали ему спину, от чего парень старался не заснуть. Сейчас было только утро, а в обед он ещё хотел сходить на корабль, узнать как дела у людей, проживающих там, и чтобы рассказать Юнги и капитану Чхве об этом народе.
Посидев так ещё некоторое время, давая краске окончательно высохнуть на его коже, Гук поднялся, намереваясь отправиться к берегу. Тэхён же остался у водопадов, чтобы дальше пойти в горы и собрать растущие там травы.
* * *
— Если ты приглядишься, то увидишь на некоторых деревьях выжженные символы. Они едва заметны, но если постараться, ты их найдёшь. Сами индейцы знают эти места как свои пять пальцев. Но они сделаны, если вдруг кто-то из наших детей потеряется, – объяснял Намджун. — Следуй за знаками, и ты без труда выйдешь к берегу из леса и вернёшься обратно в селение. — Хорошо, спасибо, – слушая мужчину, собирал сумку парень. — Кроме листов тебе ничего не нужно? — Нет. Всё, что мне надо для жизни, есть в природе. Вот только для хёна нужна бумага, – Ким волновался, ему очень не терпелось написать Сокджину новую историю. Чонгук вышел из селения на опушку леса. Боцману Ли и штурману Сону он приказал оставаться в деревне, чтобы не вызывать лишнего беспокойства у индейцев. Лёгкий, всё еще летний дождик прошёлся по лесу, пока он обедал. Высоко в небе показались нежно-голубые и бледные просветы. Вокруг свисали тяжёлыми глыбами разорванные облака, расходясь по краям небесного свода. Радуга блистала на каждом листочке в каплях дождя. Водяные нити походили на игру жемчужного ожерелья. Теперь потоки света обливали деревья, густые кусты, и чаща леса сверкала проливным дождём блистаний и игрой разбросанной росы. На лугу изумрудом переливалась трава. Действительно, на некоторых стволах оказались маленькие символы, которые незнающий человек ни за чтобы бы не заметил. Находя их, парень шёл по густому лесу, вдыхая влажный воздух. Он шёл пару часов, прежде чем почувствовал лёгкие дуновения океанских бризов. Порывы этих солёных ветров приносили с собой шумные звуки прибоя. Гук вышел из леса, ступая на побережье, и увиденное поразило его. Он ожидал вернуться в поселение полное людей, но между деревянными домами сновали туда-сюда только несколько женщин. Парень остановился у одного из крайних жилищ, когда кто-то подбежал к нему, обнимая сзади за плечи. — Чонгукки! Ты вернулся! – закричал радостный Чимин. Чон неловко улыбнулся, застигнутый врасплох таким порывом. — Да, но я ненадолго, – и оглядевшись по сторонам, рассматривая неподвижные молчаливые судна, добавил. — А где все? Они на кораблях? — Почему ненадолго? – Пак был крайне удивлён. — Дикари вас взяли в плен?! — Нет, ничего подобного. Так где все? – парень начинал нервничать. — Они ушли на работу. К горным шахтам и водопадам рядом с ними. Говорят, в скалистых течениях можно найти золотые самородки. — Что? – тихо выдохнул Гук. Он почувствовал, как волны плохого предчувствия накатывают одна за другой. — Какие шахты... Мы ведь договаривались ничего не предпринимать до наступления осени, пока от нас не будет известий! – парень начал кричать, хватая Чимина за ворот рубашки, а стоявшие рядом перепуганные женщины спешно заходили в дома. — Я знаю... – хрипел Пак. — Но господин Мин месяц назад приказал начинать добычу золота, не желая более тянуть время. Капитан Чхве уговаривал его подождать и выполнить всё так, как было запланировано, но господин Мин не стал его слушать. Чонгук отпустил Чимина, отчего тот начал заходиться в судорожном кашле. Необъяснимое чувство тревоги пробивало Гука до костей. «Горные шахты, водопады...», – только и билось в голове парня, когда в мыслях словно пуля, разнеслось: «Тэхён!» Чон развернулся, срываясь галопом обратно к водопадам, разделявшим лес и горы. Перед его взором стояло солнечное лицо Тэхёна, собирающего травы у предгорий. С каждым тяжёлым толчком от земли, Гук молился лишь о том, чтобы индеец ничего не узнал, не увидел и воротился к нему такой же счастливый. «Он ведь всё не так поймёт, – думал Чонгук, ощущая как липкий страх проникает в его тело и стекает по спине холодным потом, размывая дорогие фиолетовые рисунки. Пробежав весь лес, Чон свалился у небольших водопадов, как раз в том месте, где на траве капнула краска и были сорваны фиалки. Лёгкие разрывало от такого забега, ноги пробивала дрожь, а уши сильно пульсировали от прохладного воздуха. Но собрав все силы и немного отдышавшись, парень поднялся с травы, заходя в горные потоки по самый пояс и пересекая их поперёк. Насквозь мокрый, уставший и замёрзший Гук двинулся в сторону гор, когда Солнце начало клонить к закату. Поднимаясь вверх, в предгорья, он наконец увидел одиноко стоящую фигуру, смотревшую куда-то перед собой. — Тэхён! – прокричал Чонгук, крепко обнимая индейца со спины и утыкаясь носом в его шею. Но следопыт даже не вздрогнул. Он всё так же остался стоять неподвижно, глядя вперёд. — Тэхён, что с тобой? – Чон открыл глаза и посмотрел, куда так заворожённо уставился индеец. Шахта. Весь состав его экипажа и мужчины из поселения пробивали искусственную полость, углубляясь в недра предгорий. Деревья вокруг были спилены, а трава вырвана. Отовсюду доносился лязг металла о камни, работники что-то кричали друг другу, совершенно не замечая двух наблюдавших людей. — Нагонэйра. (Дикари), – шептал Тэхён и из его глаз лились слёзы. Следопыт ощущал такую физическую боль, будто бы это его распилили заживо, с корнем вырвали волосы и ногти, а кости дробили этими орудиями. — Нагонэйра. (Дикари), – повторял индеец. — Нагонэйра, махинэйра... Нору кхавамари го адэ... (Дикари, варвары... У них ничего святого...) Тэхён услышал, словно из толщи воды, как кто-то звал его. Он начал смаргивать слёзы и повернулся на голос, доносившийся сзади. — Джонгуг, – выдохнул следопыт, встретившись с чёрными глазами. Индеец отошёл в сторону, чтобы показать Гуку весь этот ужас, как вдруг посторонний шум прекратился и один из мужчин закричал: — Это господин Чон? — Где?! — Вон там, на выступе. — Это господин Чон! А рядом с ним кто? — Какой-то дикарь. Господин Чон! – кричавший мужчина повернул голову в сторону деревьев и снова изрёк: — Смотрите! Там ещё один дикарь. Толпа мужчин побежала в их сторону, приветствуя младшего господина. Тэхён неверящими глазами уставился на Чонгука, и мотая головой, словно хотел отогнать понимание происходящего, начал отступать назад. — Тэхён, послушай... – ни Чон, ни следопыт не обратили внимания на охотника из их племени, что поспешил вернуться в селение. Парень не успел договорить, как один из юных моряков набросился на него, улыбаясь и обнимая. В голове следопыта одна за другой проносились истории, пришедшие далеко с юга, о безжалостных дикарях с чужих земель: «Их оружие извергает огонь и гром... Они обманывают людей, завладевая их землями... Нет на земле существ более алчных и вероломных...» Один из прибежавших мужчин сильно оттолкнул индейца в сторону, приговаривая: — Господин Чон, что это за дикарь? Он Ваш слуга? — Нет! – громко закричал Чон, отчего говоривший мужчина подпрыгнул от неожиданности. — Тэхён, – звал Гук, вырываясь из толпы окружавших его людей. У индейца было такое чувство, будто прочные камни, которые крепко стояли, внезапно рухнули, и за ними открылась глубокая пропасть. Мысль о том, что Чонгуку нельзя было доверять, что Чонгук предал его, поразила… Пустотой. Земля ушла из-под ног. Он больше не был уверен ни в чём. — Скатарха. (Обманщик), – сквозь слёзы всхлипывал следопыт. — Кумарэ нагонэйра та. Хугэбарха... (Ты такой же дикарь. Предатель...) Тэхён кинулся в лес, срываясь на всей скорости, слыша как Гук звал его, преследуя. Но, не пробежав и километра, Чон свалился на землю, упуская Утреннюю Звезду. Индеец не оборачивался. Он мчался в чащу густого леса, но ветки деревьев больно хлестали его по лицу, оставляя там порезы. Будто бы сама природа наказывала своего любимца за такую глупость, неосторожность, любовь к предателю. Глаза начали слезиться, и солёная влага стекала вниз по щекам. Следопыт пытался сдержать рвавшийся наружу стон невыносимой боли, что рвал душу в клочья. Тэхён поселил Чонгука в своём сердце, но тот проткнул его изнутри. Он пустил Гука в свою Вселенную, но тот потушил все его звёзды. Его боль раздробилась о слепую ярость против всего света, даже против самого себя. Индеец остановился на небольшой поляне, усыпанной фиалками и примулами, и почувствовал, как глухая обида и непонимание пронзают его, словно тысячи острых игл. — Вотама? (Почему?) – следопыт упал на четвереньки, разбивая колени о мелкие камни. Наверняка там будут фиолетовые синяки, но он не чувствовал больше физического дискомфорта. Куда важнее была боль, что разрывала изнутри. Всю округу заполнил оглушительный вой, пропитанный нечеловеческой мукой. — Вотама? – от этого слёзного крика замолкли птицы, перестали стрекотать кузнечики, а зайчики спрятались в свои норы. — Укватихара Магола, вотаманэ... (О, Великие Духи, за что...) Голос совсем охрип, и уже не получалось выдавить ни звука, поэтому Тэхён, обхватил себя руками, выпускал наружу душащие солёные потоки. Следопыт не ведал, сколько просидел так. Он не заметил как наступила ночь, не увидел ярких звёзд и серебряной Луны. Не чувствовал прохладу ночного воздуха, и так и не узнал, что рядом прошёл одинокий волк, не тронувший его, но тоскующе запевший на полнолуние. Теперь эта песнь души была одна на двоих. Разделённая невыносимыми страданиями человека и волка. Один потерял того, которого любил и теперь больше не сможет полюбить снова, а второй... Второй тоже потерял любимого, и был уверен, что никогда не сможет любить другого. Слишком больно. Слишком сильно. Слишком... Тихая сочувствующая ночь понемногу меняла палитру своих красок, окрашивая небо в синие, пурпурные и розовые тона. Луна уважительно уступала своё место на Небосводе. На несколько мгновений, пока Солнце ещё не проснулось, на Небе загорелась утренняя звезда, и Тэхён поднял голову, чувствуя как слёзы высохли. Светало. Огромный алый диск медленно и величественно поднимался из-за горизонта. Щедрое Солнце дарило свои лучи всему живому на Земле, мгновенно заливая всё вокруг оранжевым цветом. Даря тепло. Пытаясь согреть. ...ярость наконец утихла, превратившись в глухую тоску. Желание рвать и метать отпустило – теперь ему хотелось лишь завыть от бессилия, уйти куда-нибудь прочь от посторонних глаз, от знакомых и незнакомых людей, скрыться в полях, чащобах и снегах, остаться в одиночестве. Много раз Ветер звал его уйти навсегда, стать свободным странником. Надо было слушать зов Ветра. Ведь будь он один – никогда не испытал бы подобных мук. Не познал бы ни злобы, ни предательства, ни обиды, ни лю... Любви. Тэхён вдруг вспомнил всё. Поднимаясь на ноги и возвращаясь к своему народу, с которым он должен быть сейчас, он вспоминал о первых звёздах, увиденных вместе; о прогулках под ночным небом; о танцах под дождём. О поцелуях; жарких объятиях; об изгибах разгорячённых тел. И пока он ступал по зелёному бархату леса, ему показалось всё таким настоящим. Будто вчерашнего вечера и не было вовсе. Что там, впереди, его ждёт Чонгук, и они вместе снова отправятся на водопады, чтобы искупаться в кристальных горных водах. Но нет. Он глянул на изрезанные ранами запястья, что изуродовал вчера тупыми камнями, пытаясь заглушить боль, и волны глухой истерики снова накатывали на него. — Вотама? (Почему?)* * *
В селении стояла непривычная тишина. Дети не играли весело крича и гоняясь друг за другом. Женщины не сидели, общаясь и обрабатывая шкуры бизонов. А старики не стояли около жилищ, глядя в Небо, вспоминая прожитые дни. Казалось, что жизни здесь не было. Типи были наглухо задёрнуты выделанной кожей. Костры не горели, а собаки спрятались под навесом. Тэхён прошёл в самый центр деревни, к огромному жилищу Вождя, откуда доносились десятки спорящих друг с другом голосов. — Круаал тами! (Убьём их!) — Хугэбарха дугу! (Они предатели!) — Матитакаро! – воскликнул Сидящий Бык, приветствуя вошедшего молодого Шамана. — Хэхэ урэ навага та. Баагу, каувэ мирано пака та, урэ тиаму нохэра хугэбар ни. Гу ваат коору увати хугэ тору. (Мы искали тебя. Баагу сказал, что видел тебя у гор, когда вы узнали о предательстве чужеземцев. Он сразу примчался рассказать нам об их подлости). Следопыт ничего не ответил, а лишь коротко кивнул в подтверждение слов Вождя. На Великом Совете всего племени присутствовали лучшие воины и индейцы, имевшие статус и уважение. Проходя в самую глубь типи, чтобы занять своё место, Тэхён увидел Намджуна. Мужчина сидел с низко опущенной головой, и по всему его виду можно было понять, что обман этих гостей больно ранил и его тоже. — Ватхупапха, дэна руу квимора хэо. (Вождь, это я их привёл. Я готов понести наказание), – Ким поднял свои полные раскаяния глаза, которые были такие же красные от боли в них. — Маабу Пэхэна. Нору васа тиканора та. (Хватит, Пэхэна. Ты не виноват в их предательстве), – изрёк мудрый предводитель. Большинство мужчин согласно кивали, но некоторые неодобрительно цокали, не соглашаясь с Вождём, отчего между двумя сторонами снова развязался спор. — Маабу! Тивамаи тиурэ, урэ хугэбарха. Мирау иваи нору каноити Каау вами традэ ти вамиуук. (Хватит! Сейчас надо решить, что делать с этими предателями, а потом покарать всех дикарей, опорочивающих Святую Землю), – снова установил тишину Сидящий Бык. Тэхён увидел, как воины вывели двоих связанных людей, живших здесь вместе с Чонгуком. Индейцы начали издавать боевые кличи, проявляя всю враждебность по отношению к дикарям. Один из уважаемых воинов встал, обращаясь ко всем собравшимся: — Каарпэ одэбми джити корука матора... Хугэбарха тивами орэмти? (Лист облетевший уже не вернётся на ветвь... Зачем же предателю сердце?) Другие воины подхватили его слова и начали требовать крови обманщиков, которых приютили, учили всему и кормили равной добычей. — Нет! Пожалуйста, – завопил боцман, падая на колени. — Умоляем, пощадите, – ревел молодой штурман Сон. — Умоляем. Намджун отвернулся и зажмурил глаза, не вынося жалобных стонов и слёз этих людей. Хоть они и были подлыми предателями, осквернившими все их земли, но они были из того же народа, к которому когда-то принадлежал сам Ким. Тэхён смотрел, как Баагу, исполнив молитву Духам, прося даровать этим предателям прощение, ударил их острым топором. По всему типи разнеслись два глухих стука. Сломав шейные позвонки и разорвав артерии, потоки крови забрызгали одежду и лица индейцев, сидящих на Совете. Воины радостно запели победные кличи, полностью удовлетворённые справедливостью. Эти чужеземцы отнимают жизнь у их природы, они отнимают жизнь у этих дикарей – справедливо. Следопыт посмотрел на свои руки, на которые попала чужая кровь, и почувствовал как волны дикого ужаса накатывают на него. Ему казалось, что это кровь Чонгука. Истошный истеричный крик испугал всех воинов, и они кинулись к бившемуся в панических конвульсиях молодому Шаману. — Матитакаро! — Матитакаро! Имя Утренней Звезды доносилось отовсюду. Все воины, и старые, и молодые, пытались успокоить следопыта. Тэхён смотрел на свои руки и пронзительно кричал, качаясь из стороны в сторону. Он мотал головой и судорожно пытался стереть кровь со своих рук. Вождь приказал принести воды, и Матитакаро тут же облили ледяной жидкостью. Унимая бешеное сердцебиение, индеец судорожно глотал ртом воздух. Дыхание постепенно начало восстанавливаться, зрение фокусироваться, а дрожь перестала пробивать всё тело. Вода смыла всю кровь, и Тэхён, приходя в себя ещё некоторое время, начал осознавать реальность, понимая, что это был не Чонгук. Всё же, как бы он не был на него зол или обижен, он понял, что не сможет перенести, если с Чоном что-то случится. Нет. Ни за что. Если Чонгук умрёт, то и Тэхён уйдёт за ним следом. Всё равно, что ему самому больно, главное чтобы Гук продолжал жить. Он слишком полюбил его. Следопыт поймал понимающий взгляд Намджуна, что был пропитан сочувствием, и поднимаясь на ноги, соврал: — Дэна хэ гоораба. (У меня было видение). По просторному типи прокатился гул удивлённых голосов. — Матитакаро, гоораба ка вааити та? (Матитакаро, что ты видел?), – осторожно спросил Вождь у следопыта. — Отбэ. Укватихара Магола отбэ хэхэ, урва хэхэ ватими крупу тивами лэда. (Огонь. Гнев Великих Духов сожжёт нас, если мы убьём всех дикарей чужеземного племени). Между воинами вновь разгорелись ожесточённые споры. Лишь один Намджун не вступал ни с кем в обсуждения, внимательно глядя на Тэхёна. — Укватихара хэхэ дэгуру вааитмаи? Хэхэ тивак норува? Дэна тивап одогээ, кува улабха батону тивами. Хэхэ тими ваджу ити? (Духи хотят, чтобы мы их отпустили? Но как мы можем это сделать? Я сам вспорю себе сердце, если мы не прольём кровь врагов. Разве не это наша заповедь?), – гневно кричал возмущённый воин. Его товарищи поддержали его, ударяя себя по груди и выражая готовность лишить себя жизни, если они не накажут дикарей. — Нору. (Нет), – спокойно произнёс молодой Шаман. — Хэхэ коруав типива мвахэ тору, тивам гоур. Урэ тивами лодана сау иват тивма хэлоа. Напка вати кууродэ. Хэхэ тивами гохи тивамику, таку нагэнава митури дона. Укватихара Магола нагонэйра тивикаму дэгоа мити. (Мы пойдём против них, и те, кто падёт в бою от ваших топоров и стрел, будут вам отмщением. А кто сдастся или выживет, тех мы не должны добивать. Они сыны не наших земель. Мы должны вернуть их природе, откуда они родом, чтобы их сердца припали к родной земле. Великим Духам не нужны здесь сердца подлых дикарей), – от слов Тэхёна повисла тишина. — Хи пкхотэнха ко, Матитакаро. Хэхэ тиварэ карви Укватихара Магола. (Это разумные слова, Матитакаро. И мы исполним то, что велят нам Великие Духи), – Сидящий Бык благодарно похлопал следопыта по плечу. А весь Совет безмолвно согласился с речами Утренней Звезды, ещё раз уверяясь в мудрости их будущего Шамана. По окончанию Совета, когда в деревне наступила ночь, а вокруг царила прохлада наступающей осени, индеец, направляясь к своему жилищу, молился о прощении у Великих Духов. Он знал, что он тоже обманщик. Его сердце всё ещё было с Чонгуком, и это было самым большим предательством. — Тэхён! – послышался из темноты голос Намджуна. — Дэна нору маакла та. (Не называй меня так) — Кина вотама? Дэна уривам горавам та, нору хэдо тима та. Вотама хугэбарха вааику та? (Тогда почему? Я ведь знаю, что ты лгал, что у тебя не было никакого видения. Почему ты всё ещё доверяешь предателю?) — Дэгората... Дэна гу симару. Адэон нора тивпа ораи, ванапка тима румида вахка. Бурува мираки вамиутэ холонэ нагруба, итивакаи мирау та, ивыгу ати рэу. Шукха втива тивамаи тиурэ, урэ карикавва тхивамаи. Утэ хкэна тими парока удана, бигу ками трона. Мирау иваи нору каноити. Каау вами традэ тива, норав тивам нгора. Нгора вами бооэдо. Нооло сави додогэ тимхэ увими. Гоохэ дэна ыкхыва тими нурада. Мэйэра тивам гу. (Знаешь... Я ведь видел его тогда. В самый первый день, когда он вошёл в чащу наших лесов. Тогда он и его люди нашли загнанную рысь. Один хотел убить её, но он не позволил. Он пощадил её, более того, он освободил её. И тогда я увидел его душу. Только сильный человек не станет отнимать жизнь у того, кто слабее. А благородный не пройдёт мимо чужого несчастья. Освободившись, рысь могла убить его, впиться в шею и пустить кровь, но она этого не сделала. Потому что она тоже увидела его душу. Она была ему благодарна), – голос Тэхёна отдавал хрипотцой, и он грустно улыбался, вспоминая первый раз, когда увидел Чонгука. А затем, подняв полные боли глаза на Кима, продолжил: — Дэна годэ вока тиарку арватту таорна эхэ тивам гу тирва. Гу дэна маррау урэ кааимир магенао. Пэна миаку аро дэна, норава иму олоран. Ронкаити вами ркоу, маахит, хэлорак. (И тогда, в день церемонии, когда он задыхался дурманящим дымом трав, я узрел его душу. Он посмотрел на меня, и в его глазах я видел потерянного человека. В момент когда он поднялся, он показался мне птицей, запутавшейся в терновых зарослях, которая смогла расправить свои крылья и взмыть высоко в воздух). Намджун шумно выдохнул, понимая наконец этого индейца и осознавая, что он действительно необычный. — Накпэна вари макау та? Поору пэна тика рэдука? (Поэтому ты дал ему имя Вольный Орёл? Потому что эта птица взлетает в небо выше всех?) Глаза Тэхёна просияли и он счастливо заулыбался: — Нэнэ. (Да). Заходя в своё типи, следопыт снова услышал позвавший его голос, и так и замер в проёме. — Матитакаро... Граха та... та... (Матитакаро... Ты ведь... ты), – не мог выговорить Ким. — Нэннаур та. Дэна ахими тимикарога гу. (Ты прав. Я заразился его существом), – твёрдо произнося эти слова, индеец шагнул в жилище, плотно задёргивая занавеску. Тэхён всегда знал, что в каждом человеке есть жадность, лживость и всякая прочая гадость. Но так же он верил, что каждый может эту гадость в себе утопить, уничтожить, остановить. Он верил в это. Он верил в Чонгука. Тэхён уверял себя, что если бы внутреннее море Чонгука было наполнено грязью и мутью, то фиолетовая краска ни за что бы не рисовалась на нём так красиво, переливаясь на солнце цветом последней полоски радуги. Он хотел в это верить. Следопыт лежал на шкурах, не в силах сомкнуть глаз, слушая, как где-то вдалеке ухает ночная сова. Завтра. Завтра его племя идёт на войну против этих дикарей. И он должен сделать всё, чтобы спасти Чонгука. Ужасное время ночь – кладезь воспоминаний, несбывшихся мечт и сорвавшихся с неба звёзд.
