Шёпот ветра

      Рассвет.       Бледно-золотой луч рассёк небосклон, подобно блеснувшему на миг копью. Ослепительное сияние озарило величественные горы, заструилось вдоль стволов деревьев, зажгло воды, и перламутровый туман расстилался по поверхности земли.       Чонгук сидел около водопадов, наконец, придя в себя.

* * *

      Вчера, после того, как Тэхён сорвался с места, Чон пытался догнать индейца. Но уставший организм и дрожащие ноги не держали тяжёлое тело, отправляя парня в обморок и давая возможность следопыту скрыться. От долгого забега на холодном воздухе Чонгук слёг с температурой. Как бы сам парень не привык жить в дикой природе, но его иммунитет твердил об обратном.       Гук тогда сразу хотел вернуться в селение, найти Намджуна и поговорить с Тэхёном, объяснить ему всё.       Раскаяться.       Да, удачное вложение в экспедицию, находка золота и торговля – это всё, что его интересовало поначалу. Ему были неинтересны традиции и верования индейцев. Он считал их дикарями, варварами; ничего не умеющими, ничего не знающими и не имеющими никакой морали.       Но постепенно он начал осознавать, что единственными дикими людьми в селении были только они. Три чужеземца.       Они, люди, пришедшие из цивилизованного мира, где быстрым темпом развивалась наука, на полной скорости шли строения огромных судов и процветала экономика. Но также, люди, утратившие в себе уважение к природе, чуткость ко всему окружающему и самое главное – чистые искренние чувства.       Очнувшись вчера вечером в палатке капитана Чхве, который наперебой с Юнги рассказывал ему о перспективе найти в этих залежах золото и вернуться домой настоящими миллионерами, Чонгук почувствовал, насколько он был здесь беден материально, но никогда ещё он не был таким богатым духовно.       Вспоминая жидкое золото глаз Тэхёна, он понял, что в жизни были два понятия – это ценность и цена.       Они всегда казались для него одинаковыми, но теперь между смыслами этих двух похожих слов образовалось целая Вселенная.       Всю жизнь он привык оценивать вещи, самому назначать им цену, подсчитывать прибыль.       Но никогда ещё у него не было ценности. Чего-то, что было бы ему действительно дорого. На что нельзя было повесить ярлык с установленной суммой.       Что-то бесценное.       Не было до появления в его жизни Тэхёна.

* * *

      Вернувшись в разбитый лагерь около шахт, Гук направился в палатку Юнги. Узнав о том, что дикари увидели их, Мин приказал никому не покидать место работы, опасаясь что индейцы могут разрушить всё в их отсутствие.       — Какого чёрта ты делаешь? Мы ведь договаривались ждать три месяца, до наступления осенних холодов, пока мы не вернёмся! – заходя внутрь шатра, сразу сорвался на крик Чон. Из-за его слабого состояния они так и не смогли вчера поговорить.       Мин стоял около стола, расправившись с завтраком, и спокойным тоном начал объяснять:       — Как оказалось, три месяца – это слишком долго. Поэтому я решил, что нам нужно приступать к добыче золота прямо сейчас. К тому же, вы в порядке, а значит, дикари вас не тронули и против наших поисков не стали бы возражать.       — Это их земля! Они не позволяли нам хозяйничать здесь и уничтожать природу. Они приняли нас в свой дом, а мы разворовываем его. Всё, что нужно было – попросить у них разрешения, – Чонгука пробивала ярость. Каждое слово он выцеживал, крепко сжимая кулаки, ведь именно из-за этого Мина Тэхён всё неправильно понял. Посчитал его обманщиком, отвлекающим маневром.       — Эй, мелкий, да что с тобой? – усмехнулся Юнги. — Не ты ли хотел поскорее расправиться со всем этим и отплыть обратно? Не нервничай, как только пророем достаточно глубоко, я уверен, что мы найдём здесь золото.       — Да ты понимаешь, что ты просто разрушил всё! У нас был шанс сдружиться с ними, – глотая воздух, кричал Чонгук. — Они действительно приняли нас, посвящая в свою жизнь, ничего не утаивая. Кормили такой же пищей, что ели сами. И никогда не заваливали работой. Даже в то время, когда мы жили с ними не на равных правах, я чувствовал себя свободным, – Гук очень надеялся, что Юнги поймёт его. — А ты прекрасно знаешь, как люди в нашем мире обходятся с простой прислугой, не говоря уже о рабах и пленных.       Чонгук тяжело выдохнул, и устало помотав головой, спешно направился к выходу из шатра.       — Я вернусь к ним в деревню и попробую им всё объяснить.       «Объяснить Тэхёну».       Но как только парень ступил шаг за порог шатра, то увидел ссыпающийся с неба поток стрел.       — Господин Чон, зайдите обратно! – прокричал один из матросов, и сам же вышел из своего укрытия, оповещая всех в лагере: — На нас напали! Тревога! На нас напали!       Стояло раннее утро и большинство людей только-только пробуждалось ото сна.       — Твою мать, – залетая обратно в палатку, выругался Чонгук.       — Значит, всё-таки, дикари против... – задумчиво протянул Юнги, поднимая лежавшее около стола оружие.       Гук хотел бы ответить что это его вина, но понимал, что спор сейчас ни к чему.       — И что будем делать?       — Как что? Они на нас с войной, ответим им тем же, – Мин вышел из шатра, подбегая к сложенным горкой стволам срубленных деревьев, что сейчас служили своеобразным укрытием.       Чонгук покинул палатку следом за ним, и пролетевшая мимо стрела задела его, разрывая батистовую ткань рубашки и царапая предплечье.       — Чёрт.       Но град стрел внезапно прекратился, и всю округу заполнил оглушительный боевой клич индейцев, который, отражаясь эхом, накрывал собой все посторонние звуки, словно волна.       Парень начал озираться по сторонам, у всех его людей был страх в глазах. Из 137 работников только у сорока были мушкеты, остальные же стояли вооружившись мотыгами, лопатами и топорами. Чон увидел, как воины, выкрашенные в чёрную краску, бегут в их сторону. Преимущество было явно на стороне индейцев. Их было больше.       Парень стоял, глядя на приближавшуюся чёрную волну смерти, и молился, чтобы среди них не оказалось Тэхёна.       «Нет, он ведь не воин. Он не должен быть здесь», – успокаивал себя самого Гук.       Индейцы подбегали всё ближе и ближе.       «Тэхёна здесь нет».       Его люди вышли навстречу им, замахиваясь своими орудиями, а счастливые обладатели огнестрельного оружия, поджигали фитиля.       «Он не должен быть здесь».       «Не должен...»       Оглушающие звуки выстрелов и боевых кличей заполнили мирную долину. Две силы, два мира столкнулись в битве.       Индейцы натягивали тетиву, выпуская стрелы; матросы, перезаряжая мушкеты, высвобождали пули.       Брызги крови окрашивали истоптанную траву в алый цвет. Голоса смешались в единый коктейль из криков боли и приказов не отступать.       Чонгук стоял посреди сражения, наблюдая за всем, словно время остановили. Он вглядывался в раскрашенные лица, боясь узнать в них золотые глаза. Парень не хотел сражаться.       Эти два народа стали ему одинаково важны.       Вдруг он почувствовал острую боль, пронзившую бедро. Стрела торчала из его ноги, разорвав кожу и мясо.       Стрелявший с криком налетел на него, замахиваясь небольшим топором. Поваленный на землю Чон узнал в нападавшем того самого лучника, что в первый же день целился ему прямо между глаз.       Баагу.       — Вкамира, хугэбарха. (Умри, предатель), – что-то шипел воин на своём языке.       Гук перевернулся, подминая под себя индейца и ударяя его кулаком по лицу.       У Чонгука всегда были твёрдые мышцы и предрасположенность к набору массы, в отличие от брата, который был очень худым. И сейчас парень был рад своим сильным рукам, что могли крепко удерживать свирепого индейца.       — Я не хочу сражаться! Я не хочу уби... – но парень не договорил, получив сильный удар сзади по голове.       Всё погрузилось во мрак.       Намджун стоял на выступе, глядя на развернувшееся внизу сражение.       Он видел, как много сердец пало к земле – и его соплеменников и чужеземцев. Индейцы получали смертельные ранения от мушкетов, а чужаки от проломленных черепов.       Ким смотрел, как битва подходит к концу, оставляя захватчиков всё в меньшем количестве. Но тут его внимание привлёк знакомый силуэт, что спрятался за срубленными деревьями.       — Коору вмакаи та? Нору тиакома коору вмкару та. (Ты что здесь делаешь? Тебе нельзя тут находиться), – мужчина бежал к нему со всех ног, отчего его голос срывался на хрип.       — Дэкаруиа скатарха нэ. (Спасаю этого обманщика), – спокойно ответил Тэхён, указывая на лежащее рядом тело Чонгука. — Дэна нокрауу гу. (Я вырубил его).       — Васаауи рунокэ та? (Что ты сделал?) – удивился Джун.       — Ноокрау нокга ватимиро хэловау. Дугу Баагу ноариа. (Лишил его сознания ещё в начале битвы. Баагу напал на него), – объяснял индеец. — Дэна Баагу нокрау ноарит хэро, урэ дэна мариро нору кати. (Кстати, Баагу я тоже вырубил, но он не узнал меня).       Намджун увидел, как следопыт аккуратно промывает раны парня.       — Урэ хэловау коору накативам? (И вы с самого начала прячетесь здесь?)       — Нэнэ. Ватимииро эура. Хэхэ увака. (Да. Сражение уже заканчивается. Мы победили), – Тэхён осторожно выглянул из укрытия, осматривая лежавшие на земле трупы. — Дуг ванкала као тхэра. (Его бы наверняка ещё сильнее ранили).       Ким тяжело выдохнул.       «Всё-таки, между этими двоими образовались сильные чувства, что даже обман не сломил их».       — Мусамарэ гона та. (Тебе надо уходить), – пристально посмотрев на следопыта, изрёк Пэхэна. — Шаа хонэйра мгади, урэ мака торапа. Дэна дуг паикаро куногоа хэраоу ноудака. (Часть чужеземцев ещё жива, а некоторые сдались. Я сделаю так, что его найдут и тоже возьмут в плен), – и, видя в глазах молодого индейца беспокойство, пообещал. — Мкадидуг. (Он выживет).       — Мэйэра (Спасибо), – устало улыбнулся Тэхён и поспешил вернуться в деревню.

* * *

      Чонгук со стоном открыл глаза. Ноющая боль разрывала всю голову, отдаваясь пульсацией в затылке. Бедро онемело, но было ощущение, что в него воткнули раскалённые гвозди.       Вокруг была кромешная тьма, он лежал в каком-то помещении, слыша лишь отдалённые голоса, что доносились снаружи.       — Очнулся? – позвал знакомый голос.       Чон пытался понять, откуда исходит звук, но зажёгшийся в темноте факел привлёк его внимание.       — Джун... – прохрипел Гук.       Мужчина подошёл к нему, садясь рядом на корточки, и в его глазах читалось полное непонимание:       — Почему, Чонгукки? Почему ты обманул меня? Я ведь действительно был рад тебе, – и, грустно улыбнувшись, добавил: — Ты был для меня тем маленьким малышом. Напоминанием о доме.       — Намджун, я ... – парень хотел бы всё объяснить. Признать, что, да, он идиот. Но сухость во рту и севший голос не давали нормально говорить.       — Впрочем, уже неважно, – Ким снова поднялся. — Почти все ваши люди погибли. Вас осталось только около тридцати. Они все находятся в других типи. Ты лежишь отдельно, потому что я попросил так сделать, – объяснял мужчина. — Завтра, с рассветом, вы должны будете сесть на свой корабль и вернуться домой. Мы вас отпускаем.       Чон внимательно слушал Джуна, стараясь игнорировать боль в висках, что отдавала в уши.       — Тэхён, – еле выдавил он. — Где...       Парень понимал, что сейчас он должен быть обеспокоен судьбой его людей, известием о смерти большей части экипажа.       Но все его мысли крутились вокруг единственного дорогого ему человека.       Мужчина снова подошёл к Гуку и грустно повторил:       — Я ведь говорил тебе когда-то: научись ходить по снегу, не оставляя следов. Знаешь, что это значит? – спросил Ким. — Что прежде чем любить его, ты должен был научиться не оставлять после себя ран. Ты истоптал чистую, словно снег, душу Тэхёна и оставил после себя глубокие некрасивые следы.       На глаза Намджуна навернулись слёзы.       — Знаешь, каково тем, по ком вот так прошлись? Вы ведь просто проходите, но оставляете после себя незаживающие шрамы, которые мы храним вечно, – Ким всё же сморгнул солёные капли, не сумев сдержать боль и воспоминания.       Мужчина поднялся, собираясь покинуть его, и на выходе сказал Чону:       — Но всё же, самое главное ты должен сказать Тэхёну, о чём наверняка потом будешь жалеть, если не скажешь, – прокашлявшись, он продолжил: — «Дэна ахими тимикарога та» – на языке индейцев это означает «Я люблю тебя».       Чонгук откинул голову назад, к деревянному столбу, к которому он был привязан, теперь физическая боль была его спасением от той муки, что творилась в душе.       Его разрывало изнутри. Он повторял про себя эти слова как священную мантру, надеясь сказать их тому, кого он полюбил всем сердцем.       Он надеялся увидеть Тэхёна.       Время шло. Парень слышал, как голоса в деревне стихли, видимо, люди отправились спать. Только вдалеке было слышно ночных зверей.       Но вдруг Чон почувствовал запах леса: свежей хвои, разогретой на солнце коры деревьев, сырой земли, спелых ягод и дубовых шишек.       Разомкнув заплывшие веки, парень увидел прямо перед собой родные янтарные глаза, что обволокли его всего, согревая своим бесконечным теплом.       — Тэхён, – выдохнул парень.       Следопыт поднёс к его губам небольшую чашу с травяной настойкой.       — Эхия. (Пей).       Гук начал жадно глотать спасительную жидкость, что смочила горло, не обращая внимания на горький вкус.       Индеец мягко улыбнулся и начал осматривать раны парня, нанося на них какую-то кашицу.       — Натэб саам хона хэ бэговэ та. (Это вылечит тебя).       Тэхён нежно коснулся небольшого пореза с левой стороны щеки, где наверняка останется шрам.       — Тэхён, прости меня, – Чонгук тоже безумно хотел дотронуться до него, но связанные сзади руки не позволяли даже шевельнуться. Чон смотрел, как в свете факела его глаза отливали медовым сиянием, и комок нежных чувств застрял в горле у парня:       — Тэхён, дэна ахими тимикарога та, – чётко произнося каждое запомненное слово, выдохнул Гук.       Следопыт удивлённо посмотрел на парня, услышав такие сокровенные слова на языке своего народа, а потом улыбнулся своей такой необычной улыбкой:       — Нэнэ. Дэна ува ахими тимикарога та, Джонгуг. (Да. Я тоже заразился твоим существом, Джонгуг), – в ответ признался индеец.       Тэхён накрыл своими губами губы Чонгука, даря в этом нежном поцелуе всё то, что чувствовал к этому странному чужеземцу.       Они целовались так, что оба задыхались. Казалось, в этом поцелуе не только дыхание было сплетено воедино, но и произошло единение душ.       — Тэхён, – выдохнул Чон, когда парень отстранился. — Прошу тебя, плыви со мной. Я не смогу без тебя.       Но индеец не понимал его, он лишь водил кончиками пальцев по любимому лицу, очерчивая глаза, нос, губы, подбородок.       — Плыви со мной. Мы будем жить вместе, – Гук чувствовал, что паника накатывала на него, от того, что, возможно, это их последняя встреча.       — Тэхён, плыви со мной, – умолял Чон.       В эти последние ночные часы Чонгук захотел ослепить себя, чтобы не видеть больше ничего, чтобы навечно запомнить и видеть только эти золотые глаза.       — Тэхён, прошу.       Следопыт нежно обвил руками парня, целуя в шею и вдыхая его аромат.       «Я последую за тобой хоть на край Света», – решил для себя индеец, будто бы понимая то, о чём его так отчаянно молил Чон.       Тэхён ещё теснее прижался к Гуку, засыпая и прося Великих Духов даровать ему прощение за то, что он собирается сбежать с этим чужеземцем.

* * *

      — Укватамахэ. Дэна кхаир. (Вождь, я здесь), – зайдя в просторное типи, произнёс мужчина.       — Хэу тами кудэха, Баагу. Мэйя кнои таттумвэ хувасам та. (Как и договаривались, Баагу. На рассвете ты дашь им вдохнуть это, чтобы они уснули), – Сидящий Бык протянул зашедшему воину два смоченных лоскута ткани.       — Гона кнои нокапва нэ? (Вы не доверяете им?)       — Нору. Дэна тимикарога урэ нокапва кнои алэ дэ кхвати. Адэ дэна нокапва хугэбарха урэ тстука скатарэ Матитакаро, урэ вуубами хоя. Пэхэна кнои агава. (Нет. Я люблю и доверяю им, как своим сыновьям. Но я не верю этому предателю, и боюсь, что он вновь обманет Матитакаро и тот последует за ним, а Пэхэна поможет им), – казалось, что лицо Вождя на этих словах постарело ещё сильнее.       Нет, он не допустит, чтобы его дети были обмануты. Он их защитит.

* * *

      Тэхён проснулся от яркого полуденного Солнца, что слепило глаза. Он недоумённо огляделся по сторонам, не понимая, где находится.       Это не его жилище.       В этом типи не было ничего, только потухший факел и одинокий столб, стоящий прямо посередине.       Голова почему-то болела, а нос раздражал какой-то едкий запах.       Индеец оглядел странное место и заметил на земле капельки запёкшейся крови.       «Джонгуг!»       Словно молния сверкнула в сознании, оживляя в памяти вчерашние события.       Тэхён со всех ног побежал к побережью, молясь успеть. Не опоздать.       Он бежал так, что, казалось, лёгкие вот-вот откажут; казалось, что ветер изорвёт в клочья одежду. Бежал так, что, казалось, сломаются все кости, а ноги треснут, что мышцы разорвутся и умолкнет сердце. От высокой скорости ветер свистел в ушах, и он уже ничего не слышал. Глаза слезились, а холодный воздух хлестал по щекам, открывая незаживающие царапины.       Следопыт бежал босиком, раздирая ступни в кровь. Царапая их о сухие ветки, лежавшие на земле. И не замечая, как наступает и раздавливает муравьев.       В его голове билось лишь одно:       «Успеть».       Тэхён выбежал из леса, марая кровью ног каменистый пляж.       Вдалеке, там, на горизонте, где небо и океан сливались воедино, виднелся корабль.       — Нору, нору, нору (Нет, нет, нет), – кричал индеец.       — Нору, нору, нору, но... (Нет, нет, нет, не...), – он зашёл в холодные воды, морщась от боли, чувствуя как солёный океан огнём жёг открытые порезы. Но, стиснув зубы, следопыт старался двигаться глубже.       Вода попадала в уши, в нос, в глаза. Он захлёбывался. Волны, одна за другой, продолжали накрывать его с головой.       Очередной прибой сбил его с ног, и Тэхён начал тонуть, глотая солёную воду.       — Матитакаро! – послышалось откуда-то с берега.       — Матитакаро! – Намджун плыл так быстро, как только мог. Он побежал за ним с самого селения, когда сам очнулся от дурмана усыпляющих трав.       — Матитакаро! – хватая парня за руки, пытался грести назад мужчина. — Лмаити кура вахора та! (Ты ведь не умеешь плавать!)       — Нору! Дарахэпка та! (Нет! Отпусти меня!)       Киму было тяжело. Безжалостные волны не отпускали их, стараясь навечно оставить с собой. Но собирая все силы, он отплывал назад к суше, крепко держа вырывающегося следопыта.       Наконец вытащив их на берег, Намджун лежал на песке, заходясь в приступах кашля.       Тэхён вскочил снова, но порезанные ступни не держали его, и он упал на землю, истошно рыдая:       — Ука дэна бувагэра. Дэна ука бувагэра. (Он бросил меня. Он меня бросил).       Индеец на четвереньках подполз к кромке воды, и начал злобно кричать, глядя на горизонт:       — Дэна бувагэра та. Укватихара дэна мааобов гору та! Дэна мааобов, ну шакхала та, дэна накпуми рона вакха та! Тавамэха? Дэна накпуми вакха рову та... (Ты бросил меня. Я ведь никогда не просил Духов, чтобы ты приходил! Я не просил, но ты теперь обязан вернуться, чтобы сказать, что я не нужен тебе! Слышишь? Ты обязан вернуться и сказать мне это...)       Следопыт горько плакал. Слёзы душили его.       Сколько мук он ещё должен был вытерпеть?       Почему его любовь делала ему так больно?       Джун лежал, не поднимая головы. Он слышал пронзительный вой отчаяния, непонимания. Стон брошенного человека. И его тоже начали одолевать нахлынувшие эмоции. А индеец продолжал разрывать своё горло, взывая к Вселенной.       Он ведь так любит, тогда почему?       Наконец, рыдания Тэхёна переросли в тихий скулёж. Он сжимал в кулаке мокрый песок. Слёзы капали, мешаясь с водой, и он почувствовал, как океанский бриз начал трепать его волосы.       Он ненавидел Чонгука и любил одновременно.       Этот чужеземец подарил ему столько радости, счастья, тепла, но сейчас сам Тэхён остался здесь только с огромными ранами в душе, с кровоточащими порезами и дикой болью.       Но он всё равно любил его.       И будет любить вечно.       Так же просто, как цветы любили Солнце, Небо любило звёзды, а дождь любил радугу.       Порыв ветра снова начал обдувать его, и индеец, подняв руку в воздух, будто бы лаская его, мысленно попросил:       «Дорогой Ветер, пожалуйста, передай ему, чтобы в каждом прибое волны он видел мои слёзы; в тихом шелесте листьев слышал мой шёпот; а в тёплых лучах солнца чувствовал мои объятия, – слёзы лились из глаз Тэхёна, но его внутренний голос продолжал умолять. — Пожалуйста, с каждым лёгким бризом приноси ему с собой мой запах. Я всегда буду рядом с ним».       Его слова прозвучали шёпотом на ветру, но были криком сердца.

* * *

      Чонгук проснулся от очередного ночного кошмара.       Вот уже пять месяцев, как они покинули Новую Землю, возвращаясь обратно домой.       Как теперь узнал Чон от выжившего капитана Чхве, Юнги убили ещё в битве, как и Чимина и многих людей из его экипажа. На единственном корабле их было тридцать человек, но некоторые люди умирали от полученных увечий во время сражения. И Гук понял, что Тэхён тогда обработал все его раны.       Мысли о следопыте отдавались болью.       Особенно воспоминания того дня, когда один из индейцев пробрался к ним на рассвете, усыпляя Тэхёна и выводя Чонгука из селения.       Каждую ночь, когда Чон старался заснуть, лес маячил в его памяти, как размытая дождём краска.       А может быть, то был не дождь, а слёзы?       Вот только Гуку казалось, что это не слёзы Духа Грома, а именно слёзы Тэхёна, которых он не мог видеть, не переносил. Они заставляли его бежать к нему. Бежать и не останавливаться, стирая ноги в кровь.       И тогда он резко просыпался с одним именем на устах.       Вот и сейчас парень поднялся на палубу, стараясь хоть как-то отдышаться от ночного ужаса.       Он смотрел в небо и чувствовал в себе внутреннюю птицу. Это она ломала кости, это её перья сгорали в кислоте души, вырываясь хриплым мутным паром дыхания. Чонгуку хотелось взлететь.       Хотелось лететь вчера, хочется сегодня и будет хотеться завтра. Теперь только небо осталось с ним, в нём, вокруг. Только небо. Только небо...       От боли парень снова прикрыл глаза, но вдруг почувствовал, как внезапный порыв мягкого ветра нежно коснулся его кожи, и подул на сердечные раны, будто стараясь сделать так, чтобы они поменьше болели, быстрее прошли.       Он поднял взгляд на предрассветное небо, и в это мгновение загорелся хрустальный сияющий огонёк, звезда на бархате небес, которая сразу же разогнала весь мрак в его душе...       Но когда он блаженно прикрыл глаза, а затем открыл их вновь, он не увидел спасительного света. Одиноко проплывающее облако закрыло его собой.       Чон начал паниковать, страх накатил на него, затапливая всё его сознание, но в этот момент воздушная вата уплыла, освобождая его драгоценность. И Чонгук успокоился и понял, что облака могут закрыть звёзды, но потушить их они не в силах.       Только не эту звезду, которая всегда с ним.       Его личную.       Утреннюю Звезду.       ... вот так они встретились, когда распустились цветы, и расстались, когда они завяли.       Да, ты подумаешь: «какая любовь, они ведь говорили на разных языках!». Но разве это важно, когда их сердца забились в одном ритме, дыхание слилось воедино, а пальцы сцепились между собой, создавая неразрывный замок? За всё время, что они провели вместе, наверное, не было сказано и ста слов, чтобы они поняли друг друга.       А вообще, странная вещь – эти разговоры. Вот мы с тобой каждый день обменивались миллионами слов, но я так и не сказал тебе главного...       Они же молча смотрели в глаза и безмолвно поведали друг другу обо всём.       Знаешь, на это мгновение, что они провели вместе, через бездну их разделявшую, называемую культурой и языком, был перекинут мост.       Но чувства Матитакаро не стали от этого более низменными. Это не он опустился до Чонгука. Это Вольный Орёл поднялся выше всех птиц, за облака, и приблизился к Утренней Звезде.       Наверное, ты спросишь меня: «Встретятся ли они когда-нибудь вновь?»       Я не знаю.       Возможно.       Когда ветры снова поменяют своё направление. И подуют совершенно новые, принося с собой перемены.       Но одно я знаю точно.       Чонгук больше никогда не станет прежним. Раньше он считал всех невежественными дикарями, но, как оказалось, он сам многого не знал в этой жизни. Он никогда не задумывался, о чём поёт волк, глядя на полную луну, или как высоко может вырасти дерево, если его не срубать. Но сейчас он стал другим.       Потому что Чонгук научился понимать шёпот ветра».

В память о тебе, хён. Навеки твой – Ким Намджун.