Рыцарь чистоты

      Девочка быстро пробежалась по ступенькам до третьего этажа и вскоре оказалась дома, несколько запыхавшись. Переодевшись в домашнее, она скоро уже сидела за кухонным столом и задумчиво смотрела на тикающие часы-котика.       Милая лицом простенькая девчушка, которой на вид было лет шестнадцать, всё ещё была поглощена своими думами, связанными с пребыванием пару часов на холоде. Книжка верно лежала подле её рук, завистливо относясь к чашке, которой девушка касалась даже сейчас. И вот она снова поднесла ту к своим губам, отпивая подостывший напиток.       Воцарившуюся тишину прервал шум отворяемого замка, бренчания ключей, а скоро и девичего, да женского голосов.       — Даце *, мы дома, — громко сообщила мать из прихожей, помогая раздеться пухлощёкой девочке. Она ещё с порога бросила взгляд на подсыхающие сапожки второй дочери, а по одёжке на вешалке в шкафу поняла, что та куда-то уходила. Женщину это заинтересовало.       — Слышу, мам, — отозвалась старшая, наспех допив свой напиток.       Вставать с места Даце не стала — она лишь поудобнее устроилась на стульчике и вновь вернулась к своим мыслям. Прошло, наверно, минут десять за время, пока мама сняла с себя верхнюю одёжку, да проследила за тем, чтобы младшая переоделась, помыла ручки и не умыкнула из пакета с продуктами купленные сласти.       Этого не произошло, но попытка, впрочем, была. Шутливо пригрозив дочке пальчиком, мама спровадила её в гостиную, а сама понесла пакет до кухни.       Отворив лёгкую дверь с витражной вставкой, она прошла туда и сразу заметила старшенькую, которая выглядела беспокойно. Решив начать разговор чуть позже, женщина водрузила пакет на стол и пошла к умывальнику сполоснуть руки после улицы. Отвлёкшаяся на приближение мамы, Даце заметила продукты и, встав, принялась помогать их раскладывать. Когда мама вытерла руки о полотенце, оставались лишь сласти, которые она благополучно убрала в буфет. Закончили они с дочерью одновременно. Перехватив её взгляд, мама ей улыбнулась, Даце ответила тем же, но поспешила обратно к своему месту, чаю и любопытным размышлениям.       — Выходила куда-то? — невзначай поинтересовалась мама, отворачиваясь и принимаясь готовить и себе что-то горяченькое.       — Да, погуляла во дворе, — почему-то именно сейчас у неё на мгновение прихватило горло, и голос стал предательски тише. Она, не выдержав, кашлянула, и тогда мама сразу обернулась, удивлённо посмотрев на Даце.       Как жаль, что чай спасти её не смог.       — Сколько это ты гуляла?       — Полчаса или… час, — уклончиво ответила девушка, отводя глаза. Естественно, мама всё поняла сразу и недовольно скрестила руки на груди.       — И почему же ты мне врёшь, Даце? — с толикой упрёка спросила она, будучи немало озадаченной: у них были хорошие отношения, и чтобы Даце соврала, должно было случиться что-то значительное.       Застигнутая врасплох, девушка вздохнула. Всё равно придётся признаться, что она учудила и простудилась.       — Я… ладно, я была где-то… — скорее для того, чтобы набраться смелости, чем для точных расчётов, она сделала мимолётную паузу. — Где-то пару часов.       — И неужели снова лепила снеговиков без перчаток? — устало протянула мама, качая головой.       — Нет-нет, я не простудилась. Просто горло прихватило, оно отойдёт, это точно, — поспешила заверить её Даце, и вроде бы так вышло успокоить мать.       Опасность миновала, и теперь задумчивая девушка наблюдала за тем, как мама вернулась к налитому кипятку и бухнула туда лимон. Даце посчитала, что можно поделиться творящимся у неё на уме, а мама точно сможет что-то подсказать. Как раз к этому моменту та очень удобно уселась напротив дочери.       — Мама, я правда была только во дворе. Всё это время я наблюдала за нашим дворником.       — За Соко́лом **? — мама имела свойство перебивать и переспрашивать, и к такому полагалось просто привыкнуть.       — Ага. Так вот, он столько трудился, ему явно было непросто, — сочувственно проговорила Даце, поднимая глаза на внимательно слушающую маму. — И я заметила, что он снова был одет в то, во что и вчера, и в прошлом году. А потом… он ушёл домой, и кроме него там никого не было видно. У него же никого нет, да?       Мама задумалась, опустив взгляд. Лицо её ничего не выражало, а дочка послушно ожидала. Мать отпила воды с лимоном и неспешно кивнула, вновь посмотрев на дочь.       — Да, никого. Сколько лет здесь живём, здесь не мелькали ни его семья, ни друзья. Я за ним, конечно, не следила, но было бы заметно, если бы с ним кто-то жил.       Казалось, мать уже нащупывала ответ на то, к чему вёл разговор. Хотя не стоило опережать события, ведь могло статься, что дочь просто так завела этот разговор, дабы сверить свои догадки, да и просто поговорить. В этом могло не быть никакого смысла.       Даце, ответно покивав, продолжила:       — И он никуда особо не ходит. Только редко, и то, наверно, в магазин. Соседи тоже к нему относятся отчуждённо. Получается, он очень одинокий, да?       — Получается так, — она тоже прониклась грустноватым настроением и в мыслях пожелала этому дворнику одного добра. — Бедняга.       — Может, я могла бы попробовать с ним подружиться? — немного подождав и понаблюдав за мамой, а также взвесив свою идею, предложила Даце, не спуская внимательного взгляда со старшей собеседницы. Мамино лицо вдруг заметно прояснилось, и она заулыбалась, даже с толикой облегчения.       — Ой, да конечно, отчего бы и нет, — махнув рукой, подбодрила она дочь. — В этом не будет ничего странного, не бойся. Тем более, наступает Рождество! Если он окажется разговорчивым, можешь попробовать пригласить его к нам на ужин. Сегодня же празднуем только мы дома. Но предупреди меня перед этим, если он всё же согласится.       Подхватив мамину улыбку, Даце кивнула. Мама уже встала, чтобы налить себе кипятка, а Даце лихо опрокинула в себя остатки чая. Мельком бросив взгляд на часы и заметив, что уже прошло почти что полчаса, она сполоснула кружку и оставила её на столешнице высыхать. Мама уже принялась что-то напевать из рождественских мелодий, возвращаясь к своим делам, а Даце нерешительно оставалась стоять подле стула.       — Я ещё… хотела ему кое-что подарить. Это же нормально? — осторожно спросила она.       — Конечно, нормально, моё солнышко, — тепло ответила мать, даже не оглянувшись и уже давно свыкнувшаяся с патологической неуверенностью дочурки. Заметив краем глаза, что Даце потянула к ней руки, она крепко обняла дочку, догнавшую её в росте.       — Спасибо, мам. Я тогда пойду.       — Да, хорошо. Помни: в восемь вечера начнём.       Даце напоследок заглянула и в гостиную, проведать младшую сестру. Та благополучно смотрела мультики, болтая ногами на диване-раскладушке, и Даце улыбнулась. Решив не тревожить Марту, она прикрыла дверь и поспешила обуться, одеться, да выйти за дверь.

❄❄❄

      Дворник так никуда и не захотел сегодня выходить. Под уличные шумы, рождественские песенки и программы, доносившиеся из-за стены, он теперь монотонно жевал плохо проварившиеся макароны.       В такой светлый праздник на него навалилось крайне меланхоличное и вялое настроение. Навалилось, раздавило и поглотило, проникая в каждую клеточку.       Ещё одно выражение, очень даже метафоричное, которым он раньше скорее побрезговал бы. Неужели умирает, раз начинал уподобляться писакам?       Не поддаваясь идее выйти куда-нибудь в людное место, или даже клуб, и развеяться, он упёрто не желал расставаться с подаренным им судьбой одиночеством. Вроде и угнетало, но одновременно уже вжилось в него. Он утрированно боялся окружающих, этих странных людей, которые в зимнюю пору живут лишь для того, чтобы топтать им очищенные дорожки. И всегда найдутся те, которые как та толстуха раскидают его аккуратные кучки-замки, да ещё и обругают. Пожалуй, он бы бросил работу, но, как и к одиночеству, уже привязался. В других местах он тоже подрабатывал, однако так, как кормило его заведование этим двором, не кормило ничто, и здесь не было конкуренции. И он снова приходил к тупику.       Занятно, что тишину его дома не разбавляли даже тиканье часов: их попросту не было. Зато он часто смотрел телевизор, отличаясь ярой антипатией к книгам.       За такими думами он успел вычистить тарелку, а заурчавший желудок потребовал ещё. И дворник поднялся, подходя к газовой плите, на которой стояла потрёпанная временем кастрюлька с остатками макарон.       Ни тени улыбки или чего-то подобного не промелькнуло на лице дворника. Он выглядел до крайней степени унылым и безрадостным человеком. Накладывая себе ещё еды, он вообще не думал о том, что, поедая её, не замечал толком вкуса. И вдруг раздался звонок в дверь, а затем робкий перестук по дереву.       «Дети, что ли, опять балуются?» — подумал он сразу, но, недовольно промычав, всё же отложил тарелку и зашаркал ногами в застиранных тапках до прихожей. Открывать сразу он не стал, ведь однажды так его облили смесью из сырых яиц и подсолнечного масла. Доподлинно неизвестно, что это была именно такая смесь, но он так тогда предположил по запаху и ощущениям.       За дверью послышался какой-то шепоток, но больше похожий на то, как кто-то себе что-то говорит под нос. А потом вновь донёсся не менее робкий, чем первый, но звучный стук. Скривив лицо, дворник подумал, что, похоже, не вышло бы дождаться, пока гость удалится сам. И он приоткрыл глазок, заглядывая в него. За дверью стояла молодая девушка с русыми хвостиками, веснушками на лице и одетая не богато, но хорошо. На голове у неё была вязаная малиновая шапочка, а именно по ней он и опознал в незнакомке кого-то из детей соседей. Ему запомнилась одна девочка, ходившая три года подряд в осенние и зимние месяцы в одной и той же шапке. По крайней мере, именно в ней она уходила в школу по утрам. То ли девочка попадалась ему так часто на глаза, то ли здоровалась с ним зачем-то, да больше, чем пару раз.       Из размышлений его вырвал очередной перестук, а ребёнок, вроде и сомневающийся, да никак не желающий заставить себя в конце концов уйти, переминаясь с ноги на ногу, от скуки решил приподняться на носочках и наклонился вперёд — видно, для того, чтобы глянуть в пустой — по его уверениям, — но интересный глазок. Быстро отпрянув, дворник успел прикрыть тот. Вовремя. Девушка ничего не увидела, с любопытством разглядывая вроде как обыденную вещицу, полную беспробудной тьмы. А дворник всё думал: вернуться к макаронам или спросить у этой странной девицы, что ей надо? Скрепя сердцем, он всё же звучно сдёрнул цепочку на двери, а потом отворил замок ключом. Девушка еле удержалась на ногах от неожиданности, поспешно отшатнувшись и упав на полную стопу.       — Здравствуйте, — выпалила она, из-за разницы в росте приподнимая голову, чтобы посмотреть ему в глаза, и неловко улыбаясь.       Он промолчал, по-прежнему не спуская с неё взгляда, так и намекающего, что здесь ей не особо рады. Он даже не открыл дверь до конца, только высунул голову в проём и всё недобро разглядывал девчонку. Она почему-то почувствовала, как к ней подступало волнение. Первыми в голове промелькнули, конечно, сомнения и убеждения, что зря она сюда вообще пришла, но она собрала всю свою волю в кулак, не дав им проявиться внешне.       — Меня зовут Даце, и я хотела пригласить вас к нам с мамой на Рождественский ужин, если вы не против, — предложила девушка и, поджав губы, с предвкушением надеялась на положительный ответ, немного побаиваясь невозмутимого выражения лица.       И из-за этого его отвлекла эта девчонка! Дворник нахмурился, чем сразу поумерил задор девушки.       — Откажусь. Иди отсюда, — даже не взвесив предложение, грубо ответил он и захлопнул дверь, не дав Даце вставить и слова. Прозвучал скрежет ключей, а потом его удаляющиеся шаги.       Девушка так и осталась смотреть на дверь, с невольно приподнявшейся рукой. На губах задержалось то, что она не успела произнести: «Погодите». Грустно вздохнув, она была вынуждена остаться ни с чем. Расстроенная, она почувствовала, как у неё заслезились глаза: безусловно, такая грубость сильно её ранила; и девушка пониже опустила лицо, вжимаясь подбородком в ворот куртки, чтобы никто, если вдруг и зайдёт в подъезд, того не заметил. Пара слезинок капельками сорвались на замызганный ковёр дворника. Шмыгнув носом, она выждала мгновение, чтобы эмоции прошли, и тогда утёрла рукавом глаза. А затем встрепенулась и побежала по лестнице домой. Он не обидел её, пусть и неприятно удивил. Скорее, она просто не смогла до конца его понять: за что он прогнал её? Неужели ему всё же есть куда пойти в этот вечер? Она не понимала и не знала, но это не означало, что она откажется от своих попыток с ним сблизиться. Конечно, она, может, была слишком прямолинейна, но скорее всего он всё-таки просто ей не поверил. «Да, наверняка», — решительно подумала она тогда, когда закрывала дверь своей квартиры. Такое заключение вернуло ей часть прошлой бодрости.       Михаил с кряхтением добрался до кастрюли и выскоблил пять макаронинок, скидывая их к остальным в тарелку. Отчасти это ему напомнило, как упрямо не хотел сегодня соскребаться снег с лопаты, и он хмыкнул. Отложив кастрюлю в раковину, он взял тарелку и сел за стол, включив пультом телевизор. Дожёвывая успевшие остыть макароны, он без особого интереса лицезрел передаваемые новости, вновь о каких-то конфликтах и проблемах. Что Рождество, что не Рождество — ничего по сути не менялось, только красиво заворачивалось в фантик под названием «счастье».       Взять, скажем, ту девчонку — Даце, или как там её. Она ни с того ни с сего позвала его на праздник, где будет целая семья, какое-то веселье, и дворник точно будет там лишним. Он никогда не понимал, зачем все пытаются казаться приторно счастливыми, а она даже снизошла до жалости к нему и «похвального» милосердия. Он ненавидел такое отношение к себе, несмотря на всё, к чему пришёл в жизни.       Ему так это осточертело уже, что он просто потерял интерес к существованию как таковому. Какая у него жизнь вообще? Мести двор зимой и летом, да быть одному? Люди лживы, лицемерны и осмеивают тебя за спиной даже из-за какой-то работы — потому с покидавшими его друзьями он расходился без сожалений. А в любой незнакомой компании он чувствовал себя неловко и лишним. Ей-богу, он бы повесился, не будь ему так лениво и отчасти страшно.       Он не ощущал никаких уколов совести за то, что прогнал этого ребёнка.       Переживёт. В конце концов, она сама решила к нему полезть: никто не заставлял.       И так он и провёл остаток вечера, без каких-либо приготовлений и даже не думая о том, чтобы добыть себе ёлку, которую уже как десять лет перестал таскать в дом. Это бессмысленно.       Прошёл не один час, когда в дверь вновь кто-то позвонил.       Он в это время уже лёг, готовясь подремать, и был не особо рад такому вмешательству. Он хотел было так и остаться на своём месте, но позвонили ещё раз, более долго.       «Вроде праздник, а всем делать нечего», — со вздохом подумал он про себя и всё же пошёл к двери, однако успев расслышать только топот бегущих по ступенькам ног. Теперь не выжидая, он быстро заглянул в глазок и… никого не нашёл. Баловались со звонком?       Но заметил что-то на уровне ковра. Уже было подумав, что какие-то глупыши успели насыпать ему угля или прочую дрянь перед дверью, как было в прошлом году, он сходил за совком и отворил дверь нараспашку. Однако там был только праздничный хлопковый мешочек, повязанный красивой синей лентой. Недоумённо отложив совок в сторону, мужчина наклонился и поднял это нечто. Осторожно ощупав подарочек, он определил, что внутри что-то объёмное и твёрдое. Посмотрев в сторону уходящего вверх лестничного пролёта, он в первую очередь подумал про ту девочку, но не мог быть уверен до конца. Ещё не зная, как отреагировать, он закрыл дверь и прошаркал на кухню, где развязал ленточку и вынул содержимое. Это оказался какой-то вытесанный из дерева то ли сундучок, то ли шкатулка. На второе походило больше. Покрутив шкатулку в руках, он повернул подобие застёжки в бок и приподнял крышку. Внутри всё было отделано в белых тонах, а посредине закружился подносик, на котором стоял праздничный розовощёкий снеговичок. Нежным голосом металлических пластин заиграла всем известная мелодия «White Christmas». Дворник безотрывно наблюдал за тем, как с неизменной скоростью поворачивался снеговичок, в ручках из снежных комков которого была метёлка. Словно бы снеговик, символ зимнего праздника, был тоже таким же дворником, как и Михаил, но всё равно нужным людям. А мелодия наигрывалась неспешно и негромко, но очень приятно. Что-то дрогнуло в сердце мужчины, и вся накопившаяся злоба вдруг неуверенно отступила, давая уму немного проясниться. Михаил, ничего так и не подумав и не сказав, прикрыл шкатулку и отложил её, а затем достал кнопочный телефон и посмотрел, сколько сейчас времени. Было ровно восемь вечера. До конца Рождества оставалось каких-то четыре часа.       Без лишних слов он, выключив в кухне свет, достал свечку и потратил две спички, чтобы её зажечь. А затем налил себе покупного сока, оттащил единственный на кухне стул к другой части стола и присел, теперь смотря в окно. Лёгкий снегопад снова начался, и снежинки, кружась, опадали на потемневшие улицы, украшенные светом фонарей, а Михаил приоткрыл эту шкатулку, что-то затронувшую в нём, и остался так сидеть, попивая сок и наблюдая. Сейчас его не тревожило то, что завтра заново придётся всё расчищать.       Теперь тишина разбавлялась чем-то совершенно иным, а все мысли мужчины сосредоточились на непонятном чувстве, зародившемся в его груди, да на образе русоволосой девчушки в малиновой шапке — той самой, которую он так грубо прогнал.       Мелодия, окончившись, сменилась на «God Rest Ye Merry, Gentlemen», заменяя волшебную песенку несколько печальной в духе церковных, но не менее душевной.