она вдохнула: пять
26 декабря 2016 г., 14:34
It feels like these oceans Between you and me
***
Робб зачем-то глушит двигатель и машинально проводит рукой по гладкой поверхности руля. Им понадобилось почти полчаса, чтобы добраться до центра города через пробки, возникшие из-за дождя. Маргери обувается и поправляет тонкий шейный платочек, пряча его концы под воротником-стойкой кремового жакета. Она опускает зеркало, чтобы поправить укладку, и, наконец, толкает дверь. — Спасибо, Робб, — говорит быстро, уже скрываясь за пеленой ливня. Он слышит, как стучат по брусчатке каблучки ее туфель, пока Маргери бежит к парадному входу, и привратник открывает перед ней двери. За звуками ударяющих по стеклу капель к нему приходит странное оцепенение. Роббу кажется, в легких полным-полно углекислого газа, и он не может глубоко вдохнуть. Пусто глядя в одну точку, Старк всеми силами пытается отогнать чертовы мысли. Мысли о ней. Ему не дает покоя один-единственный вопрос: как? Как так случилось, что девочка, бывшая любовью его юности, не превратилась в прекрасный призрак прошлого на задворках его воспоминаний, а обрела вполне осязаемый образ в его голове, представ перед ним молодой женщиной, слишком совершенной, чтобы быть реальностью. Ему не верилось, что жизнь может так жестоко над ним подшутить. Ему не хотелось признаваться себе, что именно сейчас, когда это давно не необходимость, Вселенная выполнила когда-то единственное его желание: вернула ему его первую любовь. Чувствуя злость и досаду от того, что все в мире происходит так не вовремя, Робб не сразу замечает ее и оборачивается на звук открывающейся двери только тогда, когда Маргери уже садится в машину. — Ох, слава Богу, ты не уехал! — она искренне вздыхает от облегчения и на мгновение прикрывает глаза рукой, немного откидывая голову назад и упираясь затылком в подголовник, — Я оставила сумочку в своей машине. И карта, конечно, тоже там. Старк смотрит на нее: подмечает слегка вьющиеся от влажности прядки карамельного цвета, обрамляющие лицо, мутно-зеленый блеск чуть раскосых глаз и облегченную улыбку красивых губ — и узнает, совершенно точно и уже бесповоротно, в Маргери именно ее, ту самую Мар. Его губы сами собой чуть приподнимаются в улыбке, когда он произносит: — Тебе несказанно повезло. Пошли, я оплачу номер.***
Метродотель чуть морщит нос и набирает на клавиатуре его имя, в третий раз переспрашивая: — Номер на двоих? — На одного, — раздраженно бросает Маргери, прислонясь виском к плечу Робба, — на одного, я же сказала. — У нас остались только номера для двух персон. Тирелл удрученно вздыхает и отворачивается, стуча маленьким кулачком по стойке. Робб, усмехаясь ее детскому жесту, куда более спокойным тоном просит: — Оформите, пожалуйста, побыстрее. — Секунду, — метродотель тянется к полкам позади себя и достает нужный ключ, передавая его Старку, — Ваш номер 203, первый справа, как выходите из лифта. — Благодарю, — он отталкивается от стойки и, удерживая за талию, тянет за собой Мар. Они поднимаются по лестнице, не желая ждать, пока приедет лифт, и Робб, на правах оплатившего номер, отпирает замок, толкая дверь и входя в просторную комнату-студию. — А здесь довольно уютно, — Маргери, звонко стуча каблуками по дорогому паркету, проходит мимо него и снимает жакет, бросая на край большой двуспальной кровати и оставаясь в шифоновой блузке цвета слоновой кости. Она делает несколько шагов к окну, распахивая до этого задвинутые шторы. Робб смотрит, как тусклый дневной свет вырывает очертания ее фигуры из оков блузы, вырисовывая тонкую талию и мягкий изгиб бедер. Маргери оборачивается слишком быстро, так что он не успевает отвернуться, застигнутый врасплох. Но, кажется, она не планирует досаждать вопросами, потому что лишь сбрасывает туфли на каблуках и уже совершенно расслабленно идет к бару, открывая его и внимательно изучая содержимое. — Будешь вино? — спрашивает она, не оборачиваясь, и Робб может облегченно ответить «нет», опускаясь в кресло напротив незажженного камина и очерчивая взглядом ее спину. — Виски, если есть. — Конечно, он здесь есть. Хоть что-то полезное в этом отеле, — Маргери ловко выуживает стеклянную бутылку со светло-коричневой жидкостью и откручивает крышку, наливая в заранее подготовленный стакан, — Достань, пожалуйста, лед из холодильника. Робб покидает гостиную зону, чтобы пройти в маленькую кухню, отделенную от всего остального номера лишь барной стойкой. Вернувшись обратно уже со льдом, он замечает, что для себя Маргери открыла бутылку мартини. Старк подходит к ней, беря свой стакан, и Тирелл шутливо приподнимает бокал. Они оба тихо смеются и делают по глотку. Изящно обхватив пальчиками тонкую ножку бокала с мартини, Мар опускается в кресло напротив него, перекидывая ноги через подлокотник так, что стройные икры оказываются на весу, и Робб мысленно одергивает себя, не желая вспоминать (хотя, конечно, уже сделал это: точно так же она сидела в его старой комнате, откидывала голову назад — карамельные локоны почти касались пола — и смеялась, смеялась, смеялась). — Так ты надолго останешься? — спрашивает она, глядя в прозрачную жидкость своего мартини. — Уйду сразу же, как только ты намекнешь, — отшучивается он. — Учту это, — наигранно серьезно кивает Маргери и внезапно (как он мог не догадаться?) задает противоречащий вопрос: — А если я захочу, чтобы ты остался? — Это не будет значить навсегда, правда? У меня есть Мирцелла. Хоть на губах Робба и играет шутливая полуусмешка, слова звучат как-то странно. Будто разрывают его собственную тишину оглушающим треском, напоминанием ему самому. И, кажется, Тирелл этот самый маяк-вестник не трогает ни сколько. Только его одного. Как память о том, что у него есть невеста, а он, черт возьми, проводит секунды-минуты-часы с девушкой, не поддающейся никакому сравнению ни с одной ныне живущей. Она все так же пьет мартини, пригубив уже второй бокал, пока красиво очерченные губы срывают с языка очередной вопрос: — Ты любишь ее? — Кого? Мирцеллу? — Роббу это кажется таким странным, что хочется рассмеяться. Громко и неистово. Почти до боли. Но не физической. — Да, — кивает она и продолжает смотреть в открытую, проникая своим всевидящим взглядом зеленых глаз куда глубже, чем он может позволить. — Я думаю, да. Люблю. Робб говорит отрывисто, резко, слишком поспешно. И Маргери, конечно, это замечает. Разрез ее глаз чуть меняется, становясь более кошачьим, когда она слегка склоняет голову к подбородку, упираясь одной щекой в ободок бокала и пристально глядя на него. — Так любишь или думаешь, что любишь? — Какое это имеет значение? — чуть было не взрывается он, но вовремя берет себя в руки, сжимает стакан и делает большой глоток виски. — Нет, ты абсолютно прав, никакого. — Спокойно, как умеет только она, соглашается Мар. С минуту ее взгляд блуждает где-то позади его плеча, пока вновь не фокусируется на его лице, и губы шепчут: — Кроме, разве что, счастья в предстоящем браке. Она сеет в нем семена сомнения, любовно рыхля грунт в его сердце старыми воспоминаниями и обильно поливая свои посевы провокационными вопросами и яркими, наполненными игрой света и тени взглядами искоса мутно-зеленых глаз. — Но ты ведь выходишь замуж без любви. — О, милый Робб, деньги — вполне приятное обстоятельство, которое в состоянии заменить любое чувство. — Маргери осушает свой бокал, доливая мартини в третий раз. Ее глаза горят искорками забавы и легкого алкогольного дурмана. — А что будет с тобой? У Мирцеллы нет этого смягчающего фактора, если, конечно, не брать в расчет прекрасные внешние данные. — У нее доброе и чуткое сердце, — ранил. Видит это по блеску глаз напротив. Чувствует по тону, манере, движениям. Проникается этим почти до костей, ощущая ее легкое, ненавязчивое беспокойство. — Ах, да, я забыла, что теперь модно жениться на добром сердце. Я, к сожалению, еще отношусь к тому устаревшему поколению, которое связывает себя узами брака с толстым кошельком. Ее голос, быстрая усмешка, пробежавшая по губам, мягкий изгиб шеи в холодном свете потерянного солнца, тонкие запястья, опутанные дорогими браслетами, блеск бесценного помолвочного кольца на безымянном пальце — Роббу хочется стереть все это из памяти, удалить одним нажатием кнопки, как это можно делать на электронном носителе. Нажать сброс и навсегда попрощаться с Маргери Тирелл в своей жизни. Навсегда, наверное, то же, что и ее любимое никогда. Между ними — горы отчаяния, недосказанности, старых, покрывшихся коркой, но кровоточащих внутри ран. Между ними душащая, выбивающая воздух из легких тишина, звон ударяющихся друг о друга стеклянных стенок, стук частых капель дождя по сливу да глубокое, жесткое дыхание. — Что было с тобой, когда я уехала? И разрывается тишина. Робб чувствует, почти ощущает кожей, как дребезжит стекло в окне его старой спальни, и как воет ветер, принося с собой шторм на его побережье, как, разбиваясь о берег, накатывает волна. Волна уцелевших, но разбитых, потерянных чувств. Робб помнит, чертовски хорошо помнит, хотя хотел бы забыть. Она следит за каждым его движением, смотрит прямо, почти возгораясь, будто в воздухе не кислород — метан, готовый полыхнуть на кончике ее терпимости. И когда его губы размыкаются, и когда он допивает свой виски, отставляя стакан, и когда говорит, не контролируя голос, резко, почти хрипло: — А что было с тобой, Мар? Тогда он видит, что она принимает удар. Маргери Тирелл пропускает взгляд, откидывая голову назад и смеясь. Ее звонкий, чуть хрипловатый, окатывающий его как холодный прибой смех проносится дивным звучанием по затихшей комнате, когда она, скрещивая стройные ноги в икрах, отставляет бокал и упирается ладонями в подлокотник, поворачиваясь к нему. — Мне будто вырвали сердце, не применив анестезии. — Ясно, четко, резким ударом куда-то меж ребер, — Но папа сказал, отдых на Севере пошел мне на пользу: я потеряла несколько фунтов, конечно, не из-за того, что больше недели рыдала в своей комнате, никого не впуская. Убила. Попала своей ядовитой, пропитанной болью и памятью стрелой почти в самое сердце. Ударила так, что в глазах помутнело, перехватило дыхание, изменился пульс. И будто восемь лет перед их взором: наполненные воспоминаниями, горечью, потерей. Маргери встает со своего места, ее пальцы дрожат, когда она, направляясь в сторону ванной, расстегивает ряд мелких пуговичек на блузке. — Куда ты? — Хочу смыть с себя кладбищенский запах. Хлопает дверь, и Робб остается один.***
Она возвращается спустя четверть часа, кутаясь в пушистый банный халат, не повязанный пояском на талии. При каждом шаге, расходясь, полы открывают обзор на идеальную фигуру, и кремовое кружево выглядывает из-под пушистых краев. Робб лежит одетый на постели, даже не сняв покрывала, и Маргери, тихо подойдя ближе, устраивается рядом, опуская голову в изгиб локтевого сустава подставленной руки. Быстрым, легким движением он притягивает ее к себе, зарываясь носом в макушку и вдыхая аромат чайных роз и духов. Горячая ладошка скользит по его груди, обхватывает за талию, так там и оставаясь. Маргери смеживает веки, щекой уткнувшись ему в плечо. Уже засыпая, она вдруг шепчет тихо-тихо, одними губами: — Тогда ты любил меня больше всего на свете, Робб Старк. Он, конечно, все слышит. Чувствует ее мерное дыхание у своей груди, ощущает цельное, волной накатившее спокойствие и тягучую, теплую усталость. Только тогда?***
Солнце, намекая на подступающую осень, встает над промокшей за день землей в седьмом часу, и Робб, останавливая машину у парадного вдоха особняка матери, минует холл и поднимается по лестнице, ведущей на второй этаж. Берясь за ручку двери, он мысленно отгоняет от себя картины недавнего прошлого: постель и смятые простыни, Маргери, спящая на соседней подушке, и рассыпавшиеся по белой поверхности ткани волосы цвета невыдержанного коньяка. Робб уходит тихо, на прощание касаясь губами ее виска, пока она чуть улыбается ему сонно. Он не ощущал ничего подобного очень и очень давно, ему кажется, он сходит с ума. Робб не ошибается, когда, толкнув дверь, оказывается в залитой солнечным светом своей старой комнате. Мирцелла, обхватив себя руками, сидит на краю кровати, глядя куда-то перед собой, и лучи, вырывая ее светлый образ на сетчатке глаза, скользят по собранным в пучок волосам. Когда Старк заходит, она оборачивается. — Привет. Почему ты не спишь? — Робб оставляет куртку на спинке ближайшего стула и подходит к постели. — Ждала тебя, — отвечает она тихо, протягивает руки, касаясь его запястий, — где ты был? — Довез Маргери до города и не смог вернуться назад — дорогу размыло. Пришлось ночевать в нашей квартире. Он перехватывает ее пальцы, легонько сжимая. Опускается рядом, целуя в уголок губ, и заставляет положить голову ему на плечо. Мирцелла тихо подчиняется, оплетая его руками, глубоко вздыхая. — Робб? — Да? — Почему ты не сказал мне о вас с Маргери? Отстраняясь, чтобы увидеть ее лицо, он хмурится: — Не сказал что именно? — То, что вы были вместе, — глаза Мирцеллы слегка потягиваются тонкой пеленой сомнения, когда она смотрит на его сосредоточенное, напряженное лицо. Совладав с внутренним демоном, Робб качает головой, голос его сочится спокойствием: — Восемь лет назад. Я не думал, что для тебя так важно знать об этом. — Нисколько не важно, — вдруг обрывает она и вновь опускает веки, прижимаясь сильней, — нисколько, Робб. Осознание накатывает на него волной беспричинного, тихого гнева, который он умело скрывает, чуть сильнее сжимая кулаки. Хочется разнести комнату в щепки, чтобы ни одной вещи, ни одного воспоминания здесь не осталось. Робб лжет Мирцелле впервые в жизни, и возникает желание хорошенько приложиться, потому что ощущение ее беспрекословной доверчивости убивает в нем острую нужду сказать правду. Правду о чем? О том, что он окончательно тронулся умом? Да, наверное, так и есть.
