она упустила: семь
6 января 2017 г., 01:05
It feels like thereʼs oceans Between you and me once again We hide our emotions Under the surface and try to pretend But it feels like thereʼs oceans Between you and me
***
На ней бордовое платье чуть ниже колен, плотно обтягивающее стройную фигуру, кремовый жакет с четверть-рукавом, дорогие часики от Картье на левом запястье, и волосы цвета коньяка собраны в замысловатую прическу, открывая мягкий изгиб шеи с тонким ободком шелкового платка. Она мелькает где-то впереди, исчезая из виду прежде, чем Робб успевает окликнуть (да он бы и не сделал это, вокруг столько людей, что не повернуться), и до него доносится лишь ее звонкий, мелодичный и густой смех, когда она разговаривает с кем-то, остановившись. Выражение лица Мирцеллы не меняется, она держит его под руку и не выпускает ни на мгновение, улыбаясь знакомым, когда те подходят, чтобы в очередной (серьезно?) раз поздравить их с помолвкой. Сегодня она надела простой серый костюм строгих линий и заплела длинные волосы в высокий хвост. Мирцелла выглядит как-то странно, может, слегка уставшей, когда наконец опускается на пододвинутый стул и вздыхает. Под глазами у нее залегли круги, и Робб знает им причину. Он вернулся в их квартиру в третьем часу ночи. Пьяный вдрызг, нес с собой недопитую бутылку виски (которую по счету?) и стучал кулаком в двери, пока она не проснулась и не открыла ему. Никогда раньше Мирцелла не видела его таким: пьяные глаза блестели гневом, он завалился внутрь и, пройдя в гостиную, снес статуэтки, стоящие на кофейном столике, выкрикивая, что они ему осточертели. Отшвырнул от себя стул, который с грохотом ударился о стену и перевернулся. Залпом допил остатки в бутылке и отбросил ту в сторону, пока, обернувшись, не встретился с ее глазами. Наполненными слезами голубыми глазами. Робб сидел на кухне, сжимая голову широкими ладонями, и закрывал глаза, раз за разом прося прощения. Шептал что-то о том, что он виноват, много в чем виноват, и что она вправе ненавидеть его, он все поймет. Но Мирцелла лишь нежно оглаживала его рукой по шее, уверяя, что все в порядке, хотя на самом деле это было не так. Она больше всего на свете боялась думать об одной-единственной мысли, которая навязчиво крутилась у нее в голове: его «осточертело» относилось вовсе не к чертовым статуэткам, а к ней. К ней и их жизни. В третьем часу дворецкий объявил, что подъехала машина Маргери Тирелл, и Мирцелла вовремя отвернулась, не желая видеть (замечать), как изменилось лицо ее жениха. Она могла терпеть это сколь угодно долго по одной просто причине: Мирцелла, к сожалению, слишком любила Робба Старка.***
— Они прекрасны, правда? — ее голос, мягкий, с едва заметной хрипотцой, обволакивающий словно вуалью, слышится совсем рядом. Робб поднимает голову, глядя на то, как тонкие пальчики проходятся по тугому бутону чайной розы, одной из десятка других, стоящих в хрустальных вазах посреди сервировочных столов под тентами. Последний теплый сентябрьский день отдает запахом легкого морского прибоя и ароматом диковинных для этой местности цветов. Таких же диковинных, как и она сама, вовсе не здешних, почти чужих. — Красивы даже когда погибают, — Маргери замолкает на мгновение, — особенно когда погибают. И она отводит взгляд, пока он смотрит. Кончики ее пальцев едва заметно дрожат, пока она выпускает бутон, смыкая руки перед собой, глядя куда-то за его спину. — Добрый день, — теплая ладошка Мирцеллы касается его предплечья, когда она подходит и становится рядом с ним. Тирелл улыбается мягкой, поспешной улыбкой. — Как хорошо, что погода сменилась. Всю ночь лил дикий дождь, и я думала, Кейтилин отменит ужин. — Хорошо, что не сделала этого. Здесь замечательно. — Кажется, на следующей неделе должно похолодать, — Мирцелла вздыхает, — Жаль, что такие красивые цветы умрут без тепла, — ее глаза пробегаются по тонкой кайме платка на шее Тирелл, из-под которого едва заметно вырисовываются багровые пятна. Их взгляды встречаются прямо над пушистой охапкой роз. Маргери смотрит, и в глубине ее зеленых глаз мелькает странная, почти ощутимая горечь. Робб замечает прежде, чем она успеет отвести взгляд. Его губы непроизвольно размыкаются, когда он собирается что-то сказать ей, но внезапно появившийся откуда-то сбору официант с подносом шампанского не нарочно толкает Мирцеллу в плечо, и та делает шаг, сбивая локтем хрустальную вазу. С грохотом она переворачивается, слетая со стола, и на белой поверхности скатерти вырисовываются узоры, оставленные водой. Дорожки капель быстро стекают на пол по длинным стеблям нераскрывшихся бутонов чайных роз, разметавшихся по столешнице. Мирцелла охает, и все собравшиеся глядят на них. — Ничего, — произносит Робб, делая знак прислуге, — сейчас все уберут. Он оборачивается, но видит лишь исчезающий в толпе силуэт.***
Робб находит ее в гостевой комнате второго этажа. Видит прикрытую дверь и входит, глядя на нее, сидящую к нему спиной. Маргери обнимает себя руками, закрыв глаза, и когда он подходит, поспешно проводит тыльной стороной ладони по щеке. — Ты должен был быть с Мирцеллой. — С ней все в порядке, — Робб не садится, остаться стоять позади нее, — Почему ты сбежала? Она молчит. Глубоко вздыхает, прикрывает глаза ладонью, отвечает медленно, тяжело: — Я не хотела оставаться. — Не только сейчас, Мар. Тогда тоже, восемь лет назад, почему? Он разрывает что-то внутри своим вопросом. Чувствует, как кровоточат старые раны, как бьется о ребра загнанное до предела ею же сердце. Ощущает боль, явную, четкую, настоящую. Она говорит, и голос ее наполняется терпким сожалением, почти горечью с каждым новым произнесенным словом: — Ты знаешь, что ему было нужно от меня, правда? Знаешь, что он всегда жаждал одного: денег и власти. И не в таком количестве, в котором мог предложить мне тогда ты. Отцу этого было мало. Бабушка рассказала ему о нас с тобой, и когда он узнал, рассердился и вынудил вернуться. Я бы никогда не уехала не попрощавшись, Робб, ты ведь… — Маргери замолкает, тихо, глухо всхлипывает, проглатывая слезы, — Ты единственный, кого я любила. По-настоящему. Окутанные пеленой отчаяния, они кроются в ней словно в савване, становясь теми подростками, будто снова переживая те же ощущения. Они трещат по швам невысказанными словами, недодуманными фразами и фальшивыми мечтами прошедших лет. Они умирают, распадаясь на атомы, поглощаемые практически тут же глубокой дырой, уносимые ее приливными силами, исчезающие и бесконечные. — Если бы ты сказал, — голос Маргери дрожит, она поднимает на него ярко блестящие от слез глаза, — Дал понять, что ты тоже этого хочешь… Мы могли бы уехать сейчас, сесть в машину и купить билет на самолет в любую точку мира. Куда-то, где нас никто не найдет. Мы могли бы… — О чем ты говоришь? — Робб, посмотри, нам по двадцать пять, перед нами вся жизнь открыта, мы вольны делать, что хочется! И тогда могли, восемь лет назад… Старк срывается, повышая голос: — Ты разбила мне сердце, Маргери! Восемь лет назад ты разбила мое гребаное сердце на части, и я не знал, как заставить себя жить опять! Тирелл вздрагивает, будто от удара. Смотрит на него долгое мгновение, прежде чем поднимается на ноги, быстро проводя руками по лицу, смахивая слезы. Вдыхает воздух глубоко-глубоко, так, что кажется, будто сейчас потеряет сознание; а затем улыбается: — Ты должен простить меня, Робб. Мне не место здесь. И когда я ехала, подумать не могла, что смогу пережить это во второй раз. Я понимаю тебя. Извини. Ее холодные, до черта холодные пальцы проходятся по его руке, вверх к запястью, как тогда, в тот самый вечер ее приезда, когда они стояли в холле дома его родителей и прощались. И прежде, чем он смог бы остановить ее, Маргери уходит. До него доносится лишь быстрая дробь каблуков по дорогому паркету коридора. Робб стискивает кулаки до хруста и думает, что теряет единственное осмысленное в его жизни, самую большую (читать: дорогую) ошибку.
