Две бабочки крылышками бяк-бяк-бяк

— Вот у тебя муж — мужик. Я, конечно понимаю, что Сандейл та ещё стерва, но мужик же. Уил, не особо вникая в монолог, закончившийся сей фразой, согласно кивнул. Не на стерву, а на мужика. Тем более, его собеседник не нуждался в опровержениях, уточнениях или любом другом участии в разговоре, кроме бессмысленного кивка. Уил — детектив, а Коул — лейтенант. И какой-то там друг его отца, хотя старший Бродсток, скорее всего, с трудом вспомнил бы имя Джейсона Коула. Хотя, мог и вспомнить, на память старик не жаловался, даже выйдя в прошлом году на пенсию. — А представь, — продолжал давить на уши Коул, — что его до тебя половина города перетрахала. Уил снова безразлично кивнул, раздумывая, взять еще пива или тогда его развезет окончательно. Нудный голос лейтенанта действовал на него (да и на всех в участке) лучше самого разрекламированного снотворного. Смысл сказанного в голове Уила откладывался, но глубоко не проникал. Будь на месте Коула кто-то другой, Уил давно бы вынес его из бара на кулаке (кросс, джеб, свинг, хук, апперкот, занавес), но Коул был Коулом даже без поправки на субординацию. Он паталогически не примерял на себя то, что говорил, и делал это без единой задней мысли. И если из него это не выбили еще на стадии колледжа, сейчас уже в любом случае было поздно. К тому же, пусть и пальцем в небо, он в кои-то веки ляпнул что-то близкое к реальности. — Ну что ты киваешь, Бродсток? Я тебе о твоем Сандейле говорю! Представь, что у него до тебя была толпа мужиков! — И баб, — снова кивнул Уил. — Нет. Гей, значит, гей. Мужиков, — не позволил сбить себя с мысли Коул. — Ок. — Что «ок»? «Ок», что перетрахала или «ок», что мужиков? — Без разницы. К чему ты вообще? — Бродсток, бесишь. Коул имел славу не только первого зануды участка со словесным недержанием, но и «рубахи-парня», который всячески подчеркивал свою профессиональную близость каждому полицейскому ниже себя рангом. С одной стороны, неплохо, а с другой, приходилось хронически выслушивать его панибратские откровения в ближайшем от участка баре. Иногда больше всего хотелось зевнуть и свалить домой, но как раз на этом открытая политика начальства заканчивалась. Всякий обласканный светом руководства был обязан отвечать ему взаимностью, и подобный уход от разговоров карался обидами. А обиженное начальство есть неудобное начальство. Уил подавил зевоту и, сделав извинительную улыбку, продолжил ожидать окончания излияний. — Так вот, если у него была до тебя куча мужиков, ты бы ревновал? — Нет. — Почему? — Так до меня же, а не во время. Коул задумался. Результатом стал резкий кивок и новый глоток, оставивший на губах пену, которую он стер, и той же ладонью слегка стукнул по столу, подтверждая тут же озвученную мысль: — Дурак, но ладно. В целом, я согласен. Мало ли кто сколько искал свою любовь, я до свадьбы тоже не особо скромничал, и около десятка красавиц точно перещупал. — Вау, — в меру впечатлился Уил богатству сексуального опыта начальства. — Не завидуй. Сколько у тебя мужиков было до Сандейла, тоже, небось, полно. Два? Пять? — Только Дон. Он первый и единственный. — Ну ты лапоть. — Коул откинулся на спинку стула, — Хотя тогда правильно, что не ревнуешь, сдохнуть же можно, когда он первый, а ты седьмой. — Да не, мы одинаковые. Замечание вызвало новую задумчивость: — Сандейл девственник? Да гонишь. Или он тебе лапши навешал. — Коул осекся и хлопнул себя по губам. — А, дурак я старый, молчу. Если Сандейл сказал, что девственник, значит, так и есть. Прости, что влез, ещё твоих депрессий не хватало. Депрессии плохо отражаются на работе. Ещё лейтенант Коул был фантазером, но его никто не спешил разочаровывать — как правило, его фантазии лежали в безобидной плоскости, и придумав что-то, сам свято в это верил и в меру сил помогал сотруднику в его беде. Таким образом, Бродсток, едва переступив порог участка, перестал быть гонимым гомосексуалистом, и не важно, что он никогда им не был. Дон, в свою очередь, получил почетное звание стервы, зато не стал «стервой из ФБР», что обычно здорово портило Бродстоку условия работы. — Ладно, — Коул завязал со смущением, вернувшись к разговору. — Можно простить, если у жены (ну или мужа в твоем случае) были романы до тебя. Это нормально. Но чего точно нельзя простить, так это если она (или он) были шлюхой. — Это ты к чему? — слегка потерял мысль Уил. — Чем ты слушаешь? Я говорю, что твой муж — мужик, а не женщина, ведь быть мужиком всегда лучше, чем наоборот, но представь, что до встречи с тобой он был шлюхой? Трахал баб за деньги. Или мужиков? Кошмар. — Коул сам ужаснулся, а Уил вздохнул, так и не поняв морали повествования. — И что? — Что «и что»? Я говорю, представь, что твой Сандейл был шлюхой! Тогда отношения между вами были бы невозможны! Пожалуй, мыль о прямом, боковом и снизу не была такой уж неправильной. Уил напомнил, что он говорит с Коулом, а не с человеком, который осознает, что несёт. И Коул обязательно искренне удивится, обнаружив себя на полу с трещинами в ребрах и в антураже выбитых зубов посреди душевного разговора с подчиненным-геем, к которому он прекрасно относится. Поэтому Уил вздохнул, устало прикрыв глаза, и решил, что выдержит это, если и дальше будет относится к начальству как любой рядовой к офицеру. Интересно, он тоже отупеет, получив лейтенантские нашивки? — Почему невозможны? Коул так расстроился недогадливости собеседника, что отставил пиво. — Ты точно девственник, Бродсток. Потому что шлюхи берут деньги у богатых мужиков за секс! А секс — самый простой способ зарабатывания денег, ибо не предполагает никаких знаний, образования, квалификации. Все орудия труда и так есть с рождения, понимаешь? Это низкоквалифицированный труд, подразумевающий отсутствие заинтересованности в труде интеллектуальном или хотя бы физическом. Можно же было пойти работать, вагоны разгружать, газеты разносить, устроиться куда-то хоть кем-то, пойти учиться, наконец. Мы живем в США! Это страна возможностей, но кому-то всегда нужен легкий путь, понимаешь? И этот путь — получить деньги за то, что у тебя есть бесплатно. Это как сотовая связь — деньги из воздуха. — О, — ответил Уил, осознав весь масштаб. — Вот тебе и «О». И если человек зарабатывает деньги просто ложась на спину, то какой личностью он станет? Верно, морально разложившейся, незаинтересованной в честном труде и желающей всё и дальше получать даром. Ими правит примитивная алчность, поэтому шлюхи либо кончают плохо, зарвавшись, либо находят себе богачей, которые продолжают их содержать, держа при себе как… — Коул чуть помедлил, подбирая слова, — комнатных собачек. Женщины ещё ладно, их тысячелетия патриархата приучили к этой роли, и тут вина больше общества, чем их личная, но мужчинам оправдания нет и быть не может. На Уила накатил азарт. Пить он больше не хотел, а хмельная муть в голове развеялась еще на ранних этапах коуловых мыслепостроений. Теперь он сам был не прочь попредставлять мужа в предложенных ситуациях. — А если влюбится? — внес он предложение. — Мужчина-шлюха влюбится? — Коул пренебрежительно отмахнулся, расплескав пиво. — Смеешься? Да и влюбленная женщина-шлюха — это тоже нереально. Ты словно и не в полиции работаешь. Много ты видел влюбленных шлюх? Хотя ради денег они всё красиво оформят, но это лишь выгодный им переход от множества клиентов к одному-единственному. И дальше та же работа, но без перерыва на обед и выходные. Ты не подумай, я им сочувствую, но не жалею. Нужно было думать сразу, приобретать профессию, а не половые болезни. — Так, стоп, мы всё ещё о Доне? — Да при чем тут твой Дон?! Ни одна шлюха не выйдет замуж за копа. На худой конец, за банкира. Разговор приобретал всё большую абсурдность, и глядя на воодушевлённое лицо начальства, Уилу самым непочтительным образом хотелось расхохотаться. — Я когда-то работал в банковской сфере, — доверительно сообщил он. — Бродсток, не паясничай. Я всего лишь хочу сказать, что гомосексуальные шлюхи мужского пола, это самая последняя ступень дна человеческой жизни. Они же своему богачу даже бастарда родить не могут — ни пользы, ни профессии, одни алчность и амбиции. Потому что мужчина изначально алчен и амбициозен. Понимаешь, о чем я? — Нет, лейтенант. — Потому что ты сам гей? — Нет, потому что даже будь до нашей встречи Дон шлюхой, а я шалавой, между нами всё было бы так же, как и сейчас. — Ох, романтик ты, Бродсток, и откуда только раскрываемость берешь с таким подходом к жизни? *** Придя домой, Уил проклял последнюю банку пива, посетил санузел, умылся, потом пристально посмотрел на своё отражение, оценил красноту усталых глаз и спиной вперед рухнул на постель в позе звёздочки. Так его и нашел Дон. — Уил, ты труп? — Обычно спрашивают, живой ли, ибо живой имеет шанс ответить согласием, а труп нет. Отрицанием, впрочем, тоже. — О, нуднятина Уил снова с нами, — хмыкнул Дон и начал снимать костюм, педантично развешивая его на вешалки. Ибо если не повесит, Уил, кряхтя, слезет с кровати, повесит всё сам, а потом будет весь вечер бухтеть о ленивцах. — Или опять с Коулом квасил, и он тебя покусал? — Точняк. У него новая идефикс. — Погоди секунду и излагай. — Дон пихнул руку Уила, поджимая её к остальному телу, и плавно улегся рядом. Уил довольно выдохнул и подтянул к себе мужа. — Излагаю. Наш с тобой счастливый брак невозможен, ибо твоя прошлая профессия делает тебя циником, мучающимся от нереализованных возможностей, и заставляет тебя искать своё счастье в союзе с каким-нибудь толстосумом, но не находящим его. И я девственник, кстати. Ты тоже, но это только я так думаю, ибо любому здравомыслящему человеку очевидно, что ты до меня гулял с мужиками, как минимум с двумя, а, возможно, даже с семью. — Безобразие. — Ага. И я вот думаю, как тебя привлечь, если я не толстосум, а ты зело алчен. Хочешь, я подарю тебе свою половину дома? — Ту, которую я тебе подарил? — Ага. Еще буду всю зарплату отдавать. — Которую всю тратишь на кормление меня фирменными Уильямовскими Вкусняшками? — Ну, что-то же и мы с Ви едим. Будет только твоё. Ви, надеюсь, прокормит отца на старости лет. — Жестоко ты с ребёнком. — Думаешь? Ну, тогда я отдам тебе свою половину Ви. Был опекуном и отчимом, станешь отцом. Её же ещё можно на тебя переоформить? — Думаю, да. — Окей. Я заслужил немножко твоего внимания? — Губки раскатал на сутки? Не уверен, что хватит. — Нет, сутки не надо, мне завтра в участок: стрельбы же. Эту ночь до восьми утра. Хватит? Дон недовольно посопел и решился: — Ладно. Но только как постоянному клиенту. И завтрак в постель. Дверь с грохотом распахнулась и на пороге нарисовалась Ви, прекрасная и гиперактивная в своей подростковой кипучести. — Пап, Дон, вы дома?! Упс. Закрываться не пробовали?! — Если только на амбарный замок, — проворчал Уил, не делая попыток подняться. Ви уткнула кулачки в талию, делаясь похожей одновременно на обоих родителей: — Хватит смущать невинное дитя развратом, еда сама себя не приготовит, а Дон сам себя не покормит, — возмутилось прелестное дитя. — Я ему деньги на карточку переведу. — Пап, что за забастовка?! Если не мужа, тогда корми дочь! — Я тебя Дону отдал, все вопросы к нему. — Как отдал? — Целиком. Ты теперь его дочь, а не моя. — Дон?! Так ты теперь мооооой?! — Не я твой, а ты моя. И ты сегодня голодная, пока твой бывший папа не получит свою плату за продажу такого беспокойного ребенка. Похоже, я нарвался на мошенника. — Метаться поздно, — сурово поднял голову Уил, припечатывая Дона к постели. — Бывшая дочь, покиньте помещение. — Извращенцы, — констатировала Ви, возвела очи к потолку и потянула за собой дверь, прикрывая её плотнее. Закрывая, услышала напоследок: — Я потом подарю тебе её назад. — Может, не надо? Ви мысленно сплюнула, потом её губы растянулись в улыбке. Насколько она помнила, психованные родители передаривали её с рук на руки уже раз в пятый. Интересно только, насколько они там «нарасплачиваются» друг с другом без ужина. Имело смысл пойти что-нибудь им погреть из вчерашнего и принести в «номер». Хотя нет, лучше оставить под дверью и постучать. А то и правда хрупкая подростковая психика окончательно травмируется.

27.11.2020