Холодные окна

      Лёд был уродливым. Он преследовал меня — куда бы я ни пошёл, моя нога скользила по нему, студёному, и это было везде. У подъезда, по пути в магазин, на остановках, на моём карнизе, на окне, этот ебаный лёд сыпался с неба в снегопад, а ещё каким-то образом оказывался на мясе и ягодах, замороженных в холодильнике. Чтобы выпить чай, я доставал лёд из формочек и бросал его в чашку. Он булькал. Он преследовал меня везде.       И я ненавидел его.       Мысль, что хотя бы раз в своей жизни мне придётся нацепить на ноги коньки и встать на лёд, приводила меня в ужас. Мне легче сдохнуть. Меня выводили из себя все эти гейские блестящие костюмы, камеры, баллы за виражи и визги фанючек. Не знаю, чего ради я терпел фигурное катание всё это время. Без Виктора это потеряло смысл. Вчера — любил, но возненавидел, стоило проснуться на следующий день одному.       …Кацуки скользил по нему как настоящая блядь. Я смотрел в экран телевизора, и мои пальцы сжимали баночку колы так сильно, что аж до хруста. Мало того, что он был шлюхой, он вёл себя шлюхой на льду. Он отдавал себя женщинам и мужчинам, он гладил своё тело под их жадными взглядами, а его брови были надломлены в таком оргазме, будто он представлял, как все они — и Виктор во главе — трахали его по очереди. Я посмотрел на него и сглотнул. Хотелось убиться — но Кацуки был блядски сексуальным. Он справлялся.       И Виктор раздевал его пластилиновое тело глазами. Я видел. Я знал, чем они займутся этой ночью, сразу после того, как ворвутся в его низенький домик где-то в заднице Японии. И пока Виктор будет натягивать его на свой член, он обязательно склонится к нему и скажет — как-то по-японски, я не помнил, как — что он очень. хорошо. постарался.       Потом началась реклама. Я смотрел на то, как красиво сияет новый самсунг, но думал совершенно о другом. О том, что я раздвину ноги перед каждым мужчиной мира, если среди них хотя бы раз попадётся Виктор. И если для возвращения его мне нужно быть вниманиеблядью, танцевать стриптиз на льду и соблазнять публику волчками в воздухе, я был полностью на это согласен.

***

      Я проснулся от того, что затекла рука. Тело было свинцовым и не хотело двигаться, но я пошевелил кончиками пальцев, а потом размял замёрзшую кисть. На улице было ясно. От лютого мороза скрипело стекло. Кот спал, свернувшись клубком у моих ног. Время близилось к часу дня, и я поспешил подняться.       Мои глаза были по-прежнему красными, хотя, повторюсь, я нихрена не плакса и стонать, заливаясь слезами, не собирался ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра. А если такое возможно, то и до конца жизни держался бы. Намокшие волосы прилипли ко лбу и даже к шее; с ними я был так внезапно похож на девчонку, что это искренне оскорбляло до глубины души. Я выглядел как пидорас. Виктор был изящным и стойким, Кацуки был крайне милым, а на льду — таким сексуальным, что даже у меня перехватывало дыхание.       Я вот был никем. Ни изящным, ни сексуальным, ни — Боже, упаси! — милым. У меня не было ни лица, ни тела. От этой мысли меня бросило в стыдливую ярость, и я с силой хлопнул дверцей зеркала так, что оно зазвенело. Моё отражение зазвенело тоже. Тусклые волосы, тусклые глаза, мятая кожа… мать твою, это что, чёлка-на-один-глаз? Как по-пидорски.       Из сытного не было ровно ничего. Поэтому я перекусил конфетами и яблоком. Забросил в сумку какую-то свободную одежду, воду, коньки, деньги. Меня не было на льду всего два дня, но казалось — вечность. Казалось, я уже разучился.       Тренер встретил меня таким ором, что я подумал: оглохну. Ещё я подумал «Иди нахуй, старик!», но потом вспомнил, что телефона у меня больше не было, и понял, что он просто не мог до меня дозвониться. Это — повод для беспокойства. Придётся купить какое-нибудь дешёвое дерьмо. Я зашнуровал коньки, вгляделся в его красную от злости рожу, а потом мой взгляд поехал куда-то вбок, ему за плечо, на несколько высоких фигур, стремительно секущих каток.       — А. Это ещё кто? — спросил я и брезгливо поморщился. Тренер закрутил головой и вздохнул.       — Турнир с СНГ. Через неделю, — круглолицая казашка неторопливо пронеслась мимо нас, перебирая своими длинными и крепкими ногами. Под руку от неё скользил высокий казах. Я помнил его — мы встречались — но имя забыл сразу же, стоило мне его услышать тогда. Он клацнул ногой об лёд, скосил на меня чёрные глаза и исчез в углу катка. Мне стало неприятно. Тренер посмотрел на него, потом — на меня, задумчиво почесал затылок. — Ты же будешь участвовать, правда?.. — в его голосе была надежда.       Я сердито взглянул в его грустные глаза. Старый хрен. Почему мне хочется сказать тебе «Да»?       — Да, — слова прошлись по залу лёгким эхом. — Ок, — он улыбнулся.       — Тогда покажи, что у тебя получается, — я нахмурился.       — Чё, прям щас? — тренер закивал. — А можно потом? — я не хотел выплясывать перед незнакомцами, но тренер замотал головой, и мне пришлось согласиться. — Ок.       Агапэ было моим проклятием. Потому что я был никаким. Я знал, что Кацуки танцует для Виктора — блять, это было понятно с первого взгляда! Я знал, что он хочет его. И я видел, что он его соблазняет — этого тоже было трудно не заметить. Но я, повторюсь, был попросту никаким. Я не источал запах секса и не мог кружить по льду снежной феей, томящейся от любви к своему принцу. Блять, я был не способен на девичьи нежности! Я даже не был уверен, что могу любить. Обожая Виктора, я просто хотел быть его. Это — любовь? Я не знал. В любом случае, я не мечтал о свиданиях под луной, шоколадках в день Святого Валентина, свадьбе в какой-нибудь там Швеции… я просто хотел быть его. Это — не агапэ. Я не умел. Блять.       Я встал на лёд, и мои ноги начали разъезжаться в стороны, так что я сделал несколько пробных кругов, привыкая. Обогнул казаха с его подружкой, какого-то пацана, девчонку, ещё кого-то там, а потом, вернувшись в начало, решил, что готов — хотя нихуя я не был готов.       Потом включили музыку. И я понял, что ненавижу и её тоже.       Я пытался думать о чём-то определённом. Нежном (уродливое, надо сказать, слово). Даже попробовал преобразить лицо. В общем, так, как меня учили. Я танцевал для Виктора, пусть он и свалил в свою ебаную «ниппон». Вот интересно, каков его Кацуки в постели? Он — «агапэ»? Или всё-таки «эрос»? Ненавижу.       Сука! — подумалось мне. Зачем я зашёл на лёд?! Зачем? Это не приносило ни задора, ни удовольствия, одну лишь боль — что в пояснице, что в груди, и я стиснул зубы, пытаясь выкинуть из головы всё это ненавистное-лишнее. У Виктора были потрясающие волосы невообразимого цвета, и когда он склонялся надо мной, они щекотали мою грудь и ниже. Кончики его пальцев были мягкими, как маршмеллоу, а глаза — ледяными (ещё один лёд, преследовавший меня везде), но до одури красивыми. Его спина изгибалась дугой, гранью ракушки-золотой спирали, а его голос был сладким и чарующим, как самое тихое зимнее утро — не оно ли называется «нежностью»? Я сосредоточился на этом. Ветер свистел в груди сквозной дырой.       Он был прекрасен. Но он был отвратителен. Он поступил как мудак. «Понятно» — хмыкнул его сладкий голос. Потом — гудки, гудки, гудки.       И я думал о нём — с начала и до самого конца.       Когда я закончил, тренер посмотрел на меня, и в его глазах я увидел не то огорчение, не то испуг. Все глядели в мою сторону. Взглядом я искал казаха, но он испарился — тем легче. Думать было тяжело. Не о чем. Я не знал, что танцевал только что, не знал, чем это было и на что это было похоже.       Тренер вздохнул.       — Что ты мне тут показываешь?! — разозлился он. — Это не агапэ, гадкий ты мальчишка! — он спрятал лицо в ладони и, кажется, потерял всю надежду в меня. — Всё, что ты мне показал, полно ненависти.       Потому что я ненавидел. Его, всё, всех, себя.