Холодные окна

      Сначала у меня закончился чай. Тогда я налил себе кофе, но оказалось, что в доме не было молока. Поэтому я решил засластить его донельзя, но сахара не нашлось. Ничего, блять, подумал я, заем эту грязь печеньем. Но печенья не было и в помине.       Тогда я понял, что пиздец в моей жизни вышел на новый, совершенно тотальный уровень.       До нового года оставалась неделя. Соревнование — послезавтра. Было воскресенье. Я лежал на кровати, не вылезая. Сил не было даже на то, чтобы спуститься в какую-нибудь Пятёрочку за макаронами… да что там, даже за ебаным дошираком! , и всё казалось, что это настал-таки мой конец. Одеяло было холодным и ломалось так, будто состояло из хрупкого инея. Кот ждал, когда я отброшу копыта — тогда он сожрал бы меня, зуб даю. От телевизора — зуд. А в мыслях — беспросветная тоска и ненависть ко всему живому и неживому. Поэтому я закрыл глаза, надеясь, что я наконец-то умру, не дождавшись новогоднего (ха-ха) чуда.       Но нет.       Моё чудо зашло ко мне в подъезд, поднялось на мой этаж, зазвонило в дверь, и, встрепенувшись, я почувствовал, как с меня осыпается не то пыль, не то снег, похожий на муку. Сколько я проспал? И почему обо мне кто-то помнит? Выбравшись из-под одеяла, я побрёл в прихожую так медленно, как только мог — тому, кому приспичило увидеть меня, я давал серьёзный шанс одуматься и уйти.       Остановившись у двери, я прислушался. Стало тихо, а потом снаружи постучали. Нет, вздохнул я, не ушёл. Перед тем, как открыть, я — стыдно подумать! — представил лицо Виктора, раскрасневшееся от жгучего мороза и мысленно простонал. Блять, только не сейчас!       Я открыл её. На пороге стоял мой дедушка.       — Господи, Боже мой! — запричитал он, стоило увидеть меня. — Ты никак только из постели вылез. Привет-привет, — и заключил меня в свои снежные объятия. Я опешил.       Настоящий дедушка мороз.       Моё волшебство.       Новогоднее чудо.       В горле застрял горький ком, похожий на отсыревшую бумагу. Я шмыгнул. Когда он отстранился, я кое-как выдавил ему «Проходи» и бросился в ванную.       Там я включил кран на кипяток и принялся натирать своё серое лицо мокрой мочалкой так яростно, что в какой-то момент испугался — а вдруг там всё стёрлось? За последнее время я качественно похудел и стал похож на тень от тени себя, но показывать этого было нельзя — только не дедушке! Поэтому я натёр лицо так, что оно порозовело от горячего, расчесал отросшие волосы, собрал их в аккуратный хвост и взглянул в зеркало ещё раз. Ну вот, дедушка. Видишь? Я хороший внук.       И всё у меня хорошо.       Он открыл свою большую сумку и принялся вытаскивать оттуда пироги — мои любимые. Я присоединился к нему. Мы виделись не так уж и часто, и с каждым разом, когда я всматривался в его седину, мне становилось больно.       — Ты совсем изголодал… — причитал он, щупая меня за щёки.       — Я много тренируюсь, — пытался оправдаться я, и он понимающе кивал.       — Принёс тебе всего понемножку. Вот, разогревай, — и сунул мне в руки сметанник, обёрнутый в хрустящую фольгу. — Ты кушай, кушай…       Я поджал губы и отвернулся, пикая кнопками на микроволновой печи. Мне было так тепло — впервые за столько недель! — что хотелось плакать от радости. Я всё ещё был способен на любовь! Эта мысль грела меня так сильно, что я невольно почувствовал себя так, будто самого меня запихнули в микроволновку.       Мои истории были короткими. Я рассказал ему про курсы и про то, что турнир близок, ещё — что денег хватает, а холодильник пустой, потому что я ленивый, и бардак в квартире тоже поэтому. Ещё — что у меня есть друзья. Что подарки на новый год я раздарил заранее, что обязательно приеду отмечать к нему, что хочу на праздничный стол лишь малость — простое оливье, нарезной колбасы и сок, что дарить ничего не нужно, ведь я и так очень счастлив.       Он поймал мои руки в свои — старческие - погладил костяшки большими пальцами и улыбнулся.       — Холодные, — проворчали его сухие губы. — Значит, сердце горячее.       Так он говорил всегда — с самого детства. И я знал, что это не правда, а так, красивая метафора. Руки у меня были холодными, потому что морозно, но и сердце было практически ледяным, настолько, что аж до ожогов.       Мы сидели на моей подряпанной кухне, и я набивал себе живот отличными пирогами, мысленно ненавидя себя. Беспомощного, беззащитного, худого как глиста, жалкого. Я ненавидел себя за то, что я есть у дедушки. Обуза. Мне пятнадцать, я молод и здоров. Ему скоро шестьдесят семь. У него немощные глаза и ноги. Но выручает меня именно он — не наоборот. Я хотел заработать золото и отдать всё только ему. Я хотел подарить ему много-много заботы. Я хотел быть его «стаканом воды».       И в то же время мне было легче подохнуть, чем позаботиться хотя бы о самом себе.       По своему обычаю казах — его зовут Отабек, я узнавал — встретил меня у подъезда и кинул мотоциклетный шлем. Последнюю неделю я ездил только с ним, и это считалось знатной экономией денег на хлеб и соль. Мои ладони полезли в чужие карманы. На этот раз там не было ничего, и я сжал руки в кулаки, чтобы они не замёрзли во время поездки.       Хорошо, что он был неразговорчив. И я не знал, отчего — то ли по своей природе, то ли по незнанию языка. Я зашуршал тканью его куртки, прижавшись к спине щекой. Она была полой, и где-то там билось сердце. Интересно, для кого?       Когда Отабек высадил меня у комплекса, я потерял его из виду, но всего на полчаса. Рядом он появился уже тогда, когда я стягивал с себя окаменевшую от мороза футболку, чтобы переодеться во что-нибудь более свободное. Я оценил, каким взглядом он рассматривает меня, и повёл головой.       — Отъебись.        Он улыбнулся мне — от этой улыбки захотелось немедленно спрятаться… забраться в шкаф, закататься в линолеум или… В конце концов он правда отъебался. Ушёл. А футболка заскользила между моих пальцев и упала на затоптанный пол.       Потом мы столкнулись — в прямом смысле этого слова.       Виктор, Виктор, Виктор… все шептались о нём как о Боге, а я раскручивался на льду до головокружения. Бог? Нет. Он ебаный мудак. Я подумал так, и что-то в моём подсознании немедленно убедило меня, что я врун. Ну да. Да, блять, он настоящий Бог! И если бы какой-нибудь полоумный фанатик типа Кацуки решился выстроить ему личный храм — а я знал, Юри мог сделать это лишь для того, чтобы снова сесть на его член - я немедленно сжёг бы этот храм дотла как Герострат — храм Артемиды.       И бросился бы в его пламя сам.       Я воспроизвёл музыку в памяти — тренеру было не до этого — и начал кататься сам. Завтра был турнир. Я был не готов. Я мечтал прорваться вперёд, но с каждым шагом, с каждым грёбаным чирком коньков об лёд я понимал, что всё, что я делал, было не тем. Наверное, сам я был не тем.       Это же, блять, агапэ! Моцарт для принцессок. Блять, блять, блять!       И тогда мы столкнулись. Я сломался, врезавшись в его каменное плечо, и завертелся на месте как заведённая балерина, а потом мы упали на лёд так больно, что я вскрикнул. На лопатках содралась вся кожа, и пока я рычал от ярости, пытаясь измельчить его морду в кровь — как. ты. посмел. в меня. врезаться. сука — блядский казах держал меня своими чертовски огромными руками, чтобы я не сломал ему нос.       И я мог поклясться, что он, мать его, улыбался. Беззлобно. Не из-за меня.       А мне.