Холодные окна

      — Охренеть, ну пиздец ты, Юра, — запричитала Мила, разглядывая моё лицо. — Ну хочешь, я тоналкой обмажу, а потом запудрю? Ну давай!       — Иди ты, — буркнул я и нахмурился. — Буду как педик.       Мои волосы были забраны какой-то чудесной причёской, и от этого собственное лицо казалось слишком большим. Мне чудилось, будто на него смотрели все. И видели тоже всё — серую кожу, опухшие веки, глубокие мешки под глазами, и то, что в свои пятнадцать я выглядел достаточно спившимся, хотя повторяю для тупых: я не бухал. К слову, спал исправно, да так, что в последнее время прогуливал даже вечерние курсы, и всё для того, чтобы ткнуться носом в вонючую, давно не стиранную наволочку.       Так вот, волосы не падали на лицо, и мне казалось, любой считает своим долгом посчитать каждый лопнувший капилляр в моём глазу.       — Тренер, тренер! — пронзительно завизжала девчонка. — Он прям так выступать собрался. Пипец, правда?       Тренер взял моё лицо, и я задержал дыхание, чтобы не чувствовать его дряхлый запах. Он внимательно посмотрел мне в глаза и вздохнул.       — Ты пил? — строго спросил он; я замотал головой. — А спал? — я кивнул. — Переволновался, что ли?       — Да нет же! — возмутился я и отпрянул. — Всё просто супер!       Он дал мне оплеуху. Я успокоился. Мила достала косметичку и выдавила на пальцы тоналку. Пахла она чем-то странным, но до удивления аппетитным. Её руки запорхали по моему лицу, и первым, что мне захотелось сделать, это оттолкнуть её к ебеням, а потом смыть всю сраную косметику — с лица и в унитаз.       Прикосновения были неприятными. В последний месяц до меня никто не дотрагивался. Разве что дедушка и кондуктор в автобусе — кончики моих пальцев воняли запахом грязных монет и сухих билетиков. Я поёжился.       — Ты дебил, — выплюнула она, напудривая мои щёки. — Будешь выступать так — все фанючки разбегутся. Что это за агапэ, с такой рожей-то?       — Сука, — выдавил я и всё-таки оттолкнул. Мила показала мне средний палец и ушла. Настоящая сука.       Я бросил взгляд в зеркало. Под слоем тоналки серость лица сошла на нет, под глазами стало более-менее чисто, но вот взгляд сквозил гнетущей ненавистью — мой, обращённый на меня же. Стразы на костюме блестели так ярко, что я внутри попросту был незаметен. Сегодня на турнире под тысячью жадных взглядов будут плясать мои шмотки. Не я.       Выступал белорус.       Я пристроился на краю скамьи и взглянул на табло ещё раз. Я — пятый. Мои глаза пробежались по публике, и внутри сжалось, когда я понял, что среди них нет никакого Виктора. Конечно же, блять, он в Японии, пьёт японское сакэ, ест японскими палочками и трахает японца, пользуясь японскими презервативами, и всё у них, в общем-то, заебись. Вспомнит ли он про турнир? Меня пробрало. Я спрятал лицо в ладони, и нога, зашнурованная так тесно, что до онемения, нервно задёргалась сама по себе. Я заклокотал. Прошёл месяц — месяц, сука! — а я пал так низко, что даже не у помойных дворов, а под землю — под самый грязный снег. Как труп, только без гроба.       Если я покажу класс — если отпляшу так хорошо, что у всех встанет — изменится ли что-то тогда?       Я открыл глаза. На льду был казах. Он раскинул руки, всплеснув своими ярко-красными рукавами, как ебаная птица феникс, задвигался чистой экспрессией, и я почувствовал, как потеют мои ладони.       Это был настоящий эрос.       Не тот стриптиз, который показывал Кацуки, а настоящий секс в самом чистом своём воплощении. Я впился в его плечи жадным взглядом и решил не отпускать Отабека из виду до самого конца его выступления. В горле пересохло. Но дыхание вырывалось влажное. И тяжёлое. Я заёрзал на месте и посмотрел на его узкие бёдра, которые — клянусь! — грациозно трахали публику, меня и весь этот тесный мир.       Он закончил, и я встал (и у меня, кажется, встало), вцепившись руками в бортик. Когда Алтын вжухнул мимо, то посмотрел мне в лицо и молча улыбнулся. Возможно, ему показалось, что мы друг друга поняли. Но я не понял нихрена. Я был одурманен.       И, услышав своё имя в динамиках, понял, что не готов.       Зрители посмотрели на меня, и всё тело скукожилось как высохший лимон, в жалкий комок бумаги, в тварь. Стоило мне драматично сломаться в талии, как я понял: это, блять, сокрушительнейший провал. Я мог сделать намного лучше хоть месяц, хоть год назад, но не сегодня. Сегодня я возненавидел весь мир за то, что он на меня смотрел.       Я знал, что у меня за лицо — лицо испуганной бляди. Те, кто пришёл посмотреть на нежную «русскую фею», должно быть, знатно огорчатся и спрячут свои хуи в штаны. Отсосите. На льду я был никем, и да, всё-таки правда — сегодня танцевал мой костюм, а я был опустошённым глистом, болтающимся внутри него как камешек в консервной банке. Всё вокруг меня было чем-то, и только сам я оставался чёртовой брешью; дыркой, прожжённой сигаретой в ковре. Всё было лучше — мне же было впору невзначай поскользнуться и проломить себе голову.       Я не мог в агапэ для Виктора. Я не мог в победу — тоже, ради Виктора. Всё, что я делал, было ради него, да и оно попросту не получалось. Как у лоха.       Все захлопали.       Я выпрямился и взглянул на их лица. Радостные. Потом я посмотрел на Отабека. Озадаченный. Тренер и Мила хмурились. Тогда я перевёл взгляд на табло. Определившее мне четвёртое место.       Четвёртое! — блевал я, с яростью дёргая за шнурки. Холодная стена морозила спину, и я бился о неё затылком, стиснув зубы до треска в челюсти. Четвёртое — это даже не третье, это не бронза и уж ни в коем случае не победа, это, блять, д н о.       На выходе меня окружили фанатки, но я выскочил на улицу как проклятый, сбегая от комплекса по сугробам и обещая себе же умереть в этот же вечер. Так не может продолжаться! Ебитесь вы все. Я хотел рыдать как сопливый детсадовец, но вдруг вспомнил, что вроде как зарекался не проронить ни слезинки, и я честно сдержал это обещание, окунув голову в мягкий сугроб. На волосах осталось и начало таять. Растёр лицо снегом — холодно. Что-то колет.       Мой автобус отъезжал. Я помчался за ним не чувствуя ног и не остановился даже тогда, когда меня ослепил свет фар. Тогда меня осенила мысль. И я всё-таки затормозил. Нечто мчалось в лицо.       Давай, задави меня.       Но казах успел свернуть вправо и затормозить.       — Ты совсем спятил, что ли? — выгнул он одну бровь и протянул мне мотоциклетный шлем. Я бацнул по нему ладонью, и он застучал об асфальт. — Что у тебя с лицом? — ах, тоналка. Наверняка не стёрлась окончательно. — Пойдём, погуляем.       Я набрал воздуха.       — Иди ты нахуй, — и даже это прозвучало ну до смеха жалко!       Я повернулся. Побежал. Думаешь, я посмотрю на тебя? Думаешь, я не завидую тебе, всему такому высокому, красивому, сексуальному? Думаешь, мне с тобой приятно? Так нет, подавись — и иди нахуй! Рядом с тобой я буду чувствовать себя полным дерьмом. В горле забилось от гнева, и там стало как-то стыло, мерзко, до ужаса холодно, будто я проглотил вечно ледяной кусок безвкусного мороженого, и всё это - то ли от бега, то ли от отчаяния, то ли от непролитых слёз. То ли от того, что я не сдерживал вопль       — Ну что, что что?! — завопил я, когда он подъехал ближе. — Что тебе, блять, нужно?! Чего ты хочешь от меня?!       Он впихнул шлем мне в руки.       — Пойдём погуляем, — надавил Отабек.       — Пойди нахуй! — выцедил я и втолкнул шлем обратно. — Нахуй!       Но злоебучий шлем снова ткнулся мне в живот. Казах хмыкнул.       — Пойдём погуляем.