Холодные окна

      Соцсети это зло.       Так говорит мой дедушка, но не я. Хотя, если посмотреть, без телефона мне жилось тоже отлично. Ни будильника, ни уведомлений, и, самое важное, ни единой возможности забраться в инстаграм и грызть экран, увидев всю ту хуйню, творящуюся в викторовском аккаунте. Один хуй, всё у него там хорошо. Больше всего он фотографирует себя, дальше — свою новую суку, а уже потом себя со своей сукой в обнимку — интересно, они уже сосались на камеру? интересно, Кацуки сосал на камеру? интересно, увидит ли это мир? Я ебал. Но я бы взглянул. Зачем? Не знаю — это было бы отвратительной формой мазохизма.       Денег у меня оставалось немного, но за новый телефон я отвалил всё последнее. Хотел обычный, бюджетный, но сейчас в моей руке лежал он — красивый, сенсорный, гладенький, в его экране отражался мой глаз и клок волос, спутавшийся с ресницами. Я подключил интернет, а потом отодвинулся от телефона подальше, как от ядовитой мыши, и долго смотрел на него, сокрушаясь. Так убого — бояться ебаного инстаграма. Фоточек.       Я говорил себе «Нет».       и говорил: «Блять, да!»       Но в итоге просто растёкался по полу. Каждый день я гулял с казахом. Он звонил на домашний, всегда — по-разному. Я лежал на вдавленном в пол ковре, позволяя коту жрать свою руку от нечего делать и смотрел в потолок. По нему рассыпались маленькие тёмные точки от убитых летом комаров. Я пересчитывал их, зубы твари разгрызали мою ладонь, и я всё ждал, блять, ждал, ждал, ждал ждал ждал ждалждалждал, когда моё сердце наконец-то остановится… но потом звонил телефон, и всё это переносилось на завтра. А завтра снова звонил Отабек. Тогда я уверял себя: не сейчас, но когда-нибудь. Потом снова раздавался звонок. Жил я тремя вещами. Ненавистью. Прогулками.       И тем, что ждал. ждал. ждал.       Я сделал пару кругов по катку, и у меня закружилась голова. Поэтому я рухнул на скамейку, припорошенную снегом, закрыл глаза. От фонарного света сугробы казались ржавыми, мороз давил за ушами. Было пусто. Казах просвистел мимо меня прохладой, снова — ещё, ещё и ещё, потом я услышал, что его коньки чиркнули где-то совсем рядом, а дальше — ничего. И я разлепил глаза. Он смотрел на меня снизу вверх настоящей горой, пялился своими чёрными глазами-жучками, не моргая.       — Чего не катаешься? — он опустил взгляд на мои ноги, обутые в коньки, и я невольно спрятал их под скамейку.       — Хуй знает, — пожал плечами. — Не хочу.       Лёд был очень холодным стеклом. Холоднее, чем в окнах над моей кроватью. Отабек сел рядом и стал рыться в своей спортивной сумке, наши бёдра соприкоснулись. Прошибло непонятной дрожью, и я опустил глаза на руки. Красные.       — У тебя неправильный каскад, — вдруг заметил он, и я фыркнул. — На турнире совсем убого получилось. Ты знаешь?       Знаю. Я заебался слышать это от посторонних людей. Так я ему и сказал.       — Тогда я научу тебя, — вздохнул казах.       Вниманиеблядь, подумал я. Всё-то ты сможешь. А потом ты сделаешь вид, что это ты просто так, потому, что добрый… но на самом мы будем знать, что я тебе должен. Разве не так? Не ври. Алтын пожал плечами и протянул мне банку пива. Она была холодной, жестяной, выцветшей, и я покрутил её в руках, рассматривая этикетку. Дешёвая. На самом деле я никогда не бухал — только понемногу, чуть-чуть, ровно столько, чтобы не запьянеть. Алкоголь не вызывал у меня доверия, но я знал, что он потрясающе отключает мозг, поэтому сейчас мои пальцы по-быстрому откупорили её за клёпку, и пиво разъело мой рот.       Ебаное безвкусие. Оно было воистину отвратительным.       — Мне пятнадцать, ты знаешь? — на всякий случай поинтересовался я, он кивнул. Споил малолетнего. Я снова приложился к пиву, вслушался в его дыхание и вдруг понял, что происходит нечто необратимое. — Блять.       Всё осталось по-прежнему. Каток освещался с четырёх сторон, и рыжий снег кружил в воздухе злачными хлопьями, застревал в деревьях, набивался в мои карманы, в волосы и попадал мне в лёгкие, когда я вдыхал. И мне было холодно везде — кроме бедра. Всё было хорошо…, но что-то непреклонно давило со всех сторон, скручивало в канат так больно, что аж заколотило. Стрёмно, подумал я и прижался к казаху поближе.       Надвигалось то, что я называл пиздецом.       Холодное пиво плескалось в желудке, пока мы выбредали на улицу сквозь сугробы. Виктор, Виктор, Виктор — его морда была на рекламном плакате, и я пнул его пару раз, стряхивая снег, обернувшийся вокруг колен. И если бы я этого не сделал, то, клянусь, стал бы выцеловывать это ясное лицо прямо так, прилипнув ртом к стеклу как последняя блядь, даже если бы потом меня пришлось отдирать оттуда, оторвав примёрзший кусок губы. Это было бы дико. Поэтому — уж нет! — я его пнул.       — Мудак, — вот, что выползло из меня в первую очередь, когда мы шли в сторону моего подъезда. Пиво — о нет… всё-таки полная хуйня.       — Кто? — не понял Отабек, и я исподлобья посмотрел на него.       — Виктор. Виктор, блять.       Он долго смотрел на меня, открыв рот, будто подыскивая слова, затормозил, а потом остановился и вовсе.       — Тот, который в Японии? — блять, спасибо. Я кивнул.       — Он самый. Съебался.       — Поэтому ты ненавидишь его?       Я затаился. Столько часов, проведённых в этой ненависти, столько злобных мыслей, проклятий, желчи — а произнести этого вслух я никак не мог. Потому что это была неправда. Равно, как ненавидеть, я мог только его обожать. Поэтому всё, что я мог сделать, это выдавить блеющее «Да». Отабек подошёл вплотную. Моё лицо было… каким? — странным? грустным? жалким? Если нет, тогда почему он смотрел на меня так — странно, с грустью, жалостью?       Мне хотелось его встряхнуть: тебе ли не похуй?! Не ври, блять, не ври...       Потом было его пивное дыхание. Ме-длен-но-е. Тяжёлое. Оно согрело мои губы и вдруг - так невовремя! - разбудило ту вопиющую мысль: блять, вот же он. Вот он, тот самый пиздец. Он здесь.       Меня поцеловали. хруст — разлом.