горячие руки
14 января 2017 г., 01:42
Тако-о-о-о-ой я пьяный. Полный блядства я.
Виктор трахал меня пару раз. Потом — перестал, и с тех пор мне казалось, что выпей я смертельную дозу виагры — всё равно не захочу никакого секса. Никогда. Ни с кем. С тех пор чужие руки обращались для меня ядовитым тряпьём, я не мог смотреть на целующихся парочек без отвращения, у меня не стояло по утрам как у всех нормальных подростков. Я ходил по дому и почти что с жалостью чувствовал, что я, блять, вроде как асексуален. Меня не хотели. Я тоже никого не хотел. Когда член не стоит — когда не кувыркаешься по мятому одеялу, надрачивая, разминая пальцами задницу и мечтая о чьём-то хуе в себе — когда думаешь о гейском сексе и тебе совершенно прям норм — когда забываешь, как это хреново, ни с кем не трахаться — это были лучшие дни моей жизни.
Потом его язык надавил на мои губы.
Мир треснул. Хруст — разлом — и всё вернулось. Накопилось и протолкнулось с такой силой, что подкосились ноги. Он вцепился в мой капюшон, будто боясь, что я сбегу, но сейчас я не мог сбежать… разве только навстречу. Ткань натянулась, затрещала у меня в голове, и я едва-едва удержался на носочках, судорожно хватаясь за его кожанку. Блять, высоко. Высокий. От его смуглых рук шёл жар.
— Ты… — захрипел я, пока он оттягивал мою нижнюю губу. — Ты… — своими острыми зубами, — …ты… — смотря мне в глаза.
И Отабек поцеловал меня снова. Я закрыл глаза.
Запахло сыростью. Сквозь ресницы удалось разглядеть изнанку подъезда, облупленную краску, мой этаж и то, что он прижимал меня к собственной двери, пока я пытался протолкнуть ключ в замок. Казах навалился на меня, его руки поползли по моей куртке, к молнии, вниз — вверх — я-не-понимал-куда, пальцы тряслись. Когда дверь распахнулась, я на секунду замер, разглядывая порог. Внутри было темно и пусто. Тепло.
Я поднял взгляд. Отабек смотрел на меня сверху вниз, шумел дыханием, хрипом. Нос его ботинка упёрся в порог, и я затаил дыхание, жалко прижимаясь к стене. Он улыбнулся — блять. Он шагнул внутрь — я никогда не чувствовал себя настолько напуганным и настолько… было трудно стоять. Заколотило жаром.
Я пустил зверя. В свой дом.
Его глаза сверкали в темноте как две пасти, и я попятился назад, но так медленно и глупо, что Алтын хапнул меня за руку и затащил внутрь. Сильно — моё тело пролетело вперёд, клацнуло плечом о жёсткую стену, и я застонал от боли. Дверь закрылась за его спиной. Я бросился в спальню перепуганным насмерть кроликом, но меня догнали — втиснули в себя и обшарили всего-всего, забираясь ладонями под одежду. Всё моё существо сжалось.
— Что ты… делаешь… — зашептал я, пока меня укладывали на кровать. — Подожди… сука… постой… — и попытался оттолкнуть, но его язык вернулся на губы, увлажняя потрескавшуюся от морозов корочку, и мне пришлось застонать. Заёрзал. Попробовал отползти. С меня сдёрнули невзрачную футболку, и я почувствовал, насколько быстро грудь покрывается холодными мурашками. От холода, решил я, но потом он положил свои руки на мою шею. Я охнул — нет. От горячего.
Отабек был… блять, я всё-таки скажу это… брутальным. Сексуальным. Очень жестоким — не разговаривал, не обзывал этими второсортными «малыш» и «детка», не зализывал укусов. Его мысли оставались для меня огромной загадкой, и я не знал о нём ничего, кроме того, что он хочет меня. Я был нужен — эта мысль была единственной, умеющей довести меня до жалостливых пиздостраданий. Я-был-нужен. И нужно ли мне было большее?
Я всхлипнул. Блять, нет. не нужно.
Охуенный запах. Он сжал мой член сквозь одежду, и я понял — всё ещё стоит. Ещё понял — лучше бы он держал там руку всегда. Бёдра вскинулись навстречу.
Как я мог жить без секса? Как я мог — до тех пор, пока мне впервые не вставил мужчина? Все четырнадцать лет и целый месяц после последнего траха — теперь я понимал: как же хуёво, когда у тебя нет парня. Хуёво, когда под рукой — без члена, когда соски не вылизывает чей-то рот и чей-то запах — я хватал ртом его шею и не мог надышаться — не заполняет лёгкие без остатка.
Горячие руки стиснули мою задницу.
Я захлебнулся. Подушка воняла спёртым, но я зажал её во рту. Твёрдый член мазнул по голому бедру, ноги сами по себе разъехались в сторону. Аморальность. Блять, аморальность?! Его пальцы ввинтились внутрь — я выгнулся и застонал в голос. Вцепился в волосы Отабека и прижался к его губам. С такими, как он, невозможно быть не-шлюхами. Когда рядом такие, как он, хочется секса.
И я хотел — полный блядства и пива в голове. Хотел пока меня трахали — сначала пальцами, потом — членом, хотел зарыться лицом в подушку и кусать его жёсткие губы, ломать грудную клетку от стонов.
Я хотел кончить… и чтобы потом не было ничего — ни меня, ни его, ни мира, чтобы после хорошей ебли наступил хороший конец — несуществование; тогда я бы не выгребал из себя его сперму по утру, не вспоминал бы о члене Виктора. Не придумывал бы ответа на это сраное «Зачем? З а ч е м?», не драл бы на себе волосы, решая, как дальше быть и как смотреть Алтыну в глаза, выбирая - поговорить, зарыдать, вышвырнуть, или трахнуться с ним ещё раз. Я не подбирал бы несуществующих слов оправданий своему шлюшьему поведению.
Более того — я не пожалел бы об этой ночи.
Было бы охуенно.
