Холодные окна

      Почему я называю простыни вонючими?       Потому что они пахнут сексом, несносным потом, слюной, спермой, коленями, трением двух тел, двумя языками, забытым сном и чем-то ещё — горьким, давно застоявшимся, удушливым, чем-то типа неоправданных ожиданий, ну, или наоборот, оправданных, но я был бы нереально рад, если бы воняло первым.       Я проснулся, и перед глазами — чугунная батарея. А позади — никого. И я практически с удивлением встретил нарастающий, как цунамическая волна, психоз. Меня бросали не в первый раз - уже во второй, и Алтын не был мне никем, кроме... никого?.. но сам факт того, что меня выкинули, как использованный гондон, вдруг что-то разжёг. Призрак истошно визжал на улице, кот драл обои; рыжая полоска света, отражённого в здании напротив, въелась в стену как ржавый крюк, батарея под носом гудела так, будто где-то внизу на ней отрывался Джон Бонэм.       Было тридцатое. Канун нового года. Я вылез из кровати и дошёл до входной двери, дёргая за отбитую ручку. Заперто. Когда Отабек уходил, то сначала повернул замок, а потом закрыл за собой - очень умно. Тогда я обошёл всю квартиру, но не нашёл никого, кроме какой-то девчонки в зеркале, смотрящей на меня сквозь всклокоченные пряди, такие, словно её драли всю ночь, наматывая волосы на кулак.       ведь так и было.       Не скажу, что казах был причиной всего такого. Он был толчком. Как будто я шёл к этому долгое время, но ждал чего-то... особенного... что сломает всё к херам окончательно.       Я обошёл квартиру ещё раз, сел на диван и взвыл.       Я не знал, как ЭТО называется. Катастрофа, конец света, пиздец? Слишком мягко! Я чувствовал себя пропущенным через мясорубку, выебанным равнодушием, замоченным в водке, скомканным чеком от сигарет, который бросили мимо помойного ведра и самим помойным ведром, в который пихали любую дрянь — надежды, требования, жадные взгляды, презервативы, член… я не знал, как это называется, у меня не было никаких комментариев, и всё, что я мог, это просто развести руками, пожать плечами и сдохнуть на месте — самое время.       Я искусал обивку дивана так, что едва не отодрал её от каркаса.       Потом вскочил и сделал несколько кругов по комнате. От стены к стене, оттуда — к другой стене, потом — к стене, дальше — к стене, а от стены — к стене, все они плыли перед глазами, сдавливали, пульсируя, и стоило мне положить на одну из них руку, как я понял, что они дрожат или дрожат мои пальцы — хуй поймёт, но… что это вообще такое?       Я выгреб телефон из комода и набрал номер Отабека. Вот, что нужно было сделать в первую очередь. Потом раздались длинные гудки, после которых — ничего. Я выдохнул. Настолько глубоко, что, казалось, сейчас разорвусь. И положил телефон на место. Пожалуй, слишком медленно.       Я не знал, чего я хотел и чего не хотел, но понятно стало одно — это был тот-самый-конец, который я ждал всё это время. Точка, при достижении которой не может быть ещё хуже.       Локти чесались жутко. Все руки. Я расчёсывал их долго-долго, до длинных красных и постепенно белеющих полос. Их накрыл жутчайший зуд, будто изнутри копались муравьи с тараканами, и было так нервно, так… чесотно, так бесяще, что я схватил расчёску и принялся качественно раздирать всю кожу, но зуд не прекратился, а перекинулся на спину и ноги, на шею, грудь и рёбра, и я готов был сгореть в огне, лишь бы не чувствовать этой дичи.       Сначала вода в душе была слишком горячей, потом — слишком холодной, золотой середины не существовало, я утопил себя в ней, пытаясь прогнать мурашки.       Это было о т в р а т и т е л ь н о.       была дичайшая истеричная тварь, усевшаяся мне на шею. Непреодолимое чувство низменности. Дна. Дна у дна. И того, что под дном. Вездесущая паника вкупе с беспокойством, суицидальной паранойей и господи, блять, иисусе, как до этого вообще дошло?..       Я задал себе вопрос, который возник ещё месяц назад.

как жить, не существуя?

      В квартире не было мебели. Пусто. Стены были прозрачными, и я видел яркое чистое солнце, обволакивающее мороз. Было потрясающе одиноко - мне это не нравилось. Задница болела, но сильнее - в спине и груди, как бы не глупо, но сердце раскалывалось на куски и рыдало заместо меня. И ебаный холод - на этот раз я не чувствовал его кожей. Я сам был холодом, ситцем для муки, и он был во мне, пронизывая насквозь.       Тело жило отдельно от меня. Оно двигалось туда-сюда, и я просто не успевал, в голове вертелось одно: Виктор, Виктор, Виктор. Я хотел бы, чтобы он остался «простомудаком», что я возненавидел и забыл, но понимал, что причина всего этого именно он, маленький корень зла, смешок дьявола, что он сделал из меня ебанутого психа, и, если бы я был девчонкой, то мог бы справедливо назвать себя малолетней шлюхой, место которой в каких-нибудь двинутых телешоу про безнравственных подростков.       Я должен был что-то придумать. Останься дома, я забился бы в угол полумёртвой крысой, ломая плинтуса, и сгнил бы спустя пару дней без движения, но сейчас ноги несли меня по коридору. Мне нужно позвать на помощь.       Я не справлялся с этим в одиночку, как прежде.       Я вышел за порог. Я был в поисках. Чего? Хуй поймёт. Успокоения, небытия, смерти, психотерапевта, мне нужно было найти казаха — блять, я хотел видеть его лицо! — чтобы… блять… поговорить, избить, убить, дотронуться, чтобы… я не вдуплял. Насчёт меня у него всегда свои мысли — он мог придумать хоть что-нибудь. Может, трахнуть меня ещё раз, может — задушить.       Спускался вниз по лестнице — и угасал по пути.       Когда я вышел на снег, сердце остановилось.