Холодные окна

      Большая синяя куртка, серые предплечья, пахнет — холодом.       А внутри — медсестра, ковыряющаяся ногтями в диване.       Я посмотрел на её жёлтое лицо и закрыл глаза. Зажмурился. Я не хотел возвращаться. Пару секунд назад мне было так равнодушно и замечательно, что не хотелось жить. Что-то изнутри билось о кожу, будто вчера меня вытащили из собственного тела, а потом впихнули обратно — меня же, только поменьше, так, что теперь тело было слишком большим и я свободно болтался от ребра к ребру.       Что-то шурхнуло. Мне пришлось проснуться заново.       — Божечки, — вздохнула медсестра. — Ну ты даёшь, пацан, — она отошла на минуту, а потом вернулась с чемоданчиком. — Пятнадцать — и такие срывы, ну я ваще, — я открыл рот, но послать её нахуй стало делом внезапно сложным. — Всё норм?       Всё норм. Оглушённо — чего-то не хватает. Как будто вырезали опухоль на сердце и сердце заодно.       — Дедушка… — вдруг выдавил я, и что-то в груди всё-таки шевельнулось. — Только не звоните ему.       — Ты б раньше сказал, — пожала плечами медсестра. — Он типа уже здесь.       — Блять.       — Ну чё ты, а, — зачем-то обиделась она и протянула таблетки. — Пей.       Они были безвкусными, но щипали до онемения языка. Собственная квартира казалась чужой — здесь пахло не так отстойно, будто кто-то проветривал её день и ночь до тех пор, пока жуткий запах жухлости не выветрился насовсем, оставляя после себя ничего. Мне это понравилось. Впервые за долгое время та тварь, удобно устроившаяся на моих плечах, соскочила — то ли навсегда, то ли просто отошла погулять, но в её отсутствие было ровно — длинной сплошной на кардиограмме.       Потом пришёл дедушка. Я уткнулся в его мягкую шею, вдыхая запах древности, честно сказать, это было тем, в чём я нуждался пиздец как. Его лицо было бледным и напуганным, руки дрожали, и я смотрел, как он расчищает мандарины, в то время, как у меня сосало под ложечкой. Я взглянул в окно — сквозь холодный узор вырисовывался последний декабрьский день. Врачи выписывали успокоительные. Тренер, примчавшийся на пару минут, перешёптывался вместе с дедушкой. Стены — голые. Пол — пустой. Не хватает гирлянды. Я не чувствовал нового года, хотя до него оставались считанные часы. Более того — мысль, что именно я похерил новый год, возвела меня в длительный озноб.       Двигаться было тяжело, лениво, так непривычно с головой, очищенной от мыслей, как если бы всё, что я когда-либо чувствовал, стёрлось и записывалось заново.       — Нет, ну это не прям такая жесть, чтоб в больницу, — успокоила дедушку медсестра, собираясь на улицу. — Пара дней дома — и будет норм. Но вот к психологу, знаете…       Сука, нахмурился я. Не пизди. Я не нуждаюсь в психологе. Всё, что он смог бы выудить, это заунылый факт, что я буквально выебал самого себя. Сам облился керосином, поджёг кожу и сел на пол в надежде вспыхнуть до тлеющих угольков. Но хуй мне. Вспыхнул, но не догорел.       Кисти моих рук хрустели.       — Короче, удачи, — шмыгнула носом она, уходя. — И это, тип, с новым годом.       Кажется, Отабек выждал, когда все уйдут, и только потом постучал в дверь, подёргал ручку и зашёл, как к себе домой. Прошёл в комнату, не разуваясь, и уставился на меня. А я — на него. И честно был рад, что мне похуй. Он присел на край кровати, осматриваясь, поджал губы и впился в меня глазами — длительным выпытывающим взглядом, в котором только слепой не найдёт снисходительности и безжалостности.       Мы трахались — подумать только.       Разозлись, подструнил я себя. Пошли его нахуй. Вытолкай за дверь, покричи, поплачь для него, побей, поцарапай. Делай что хочешь — но чувствуй хоть что-нибудь! Но его смуглое, налитое солнцем лицо не разжигало ни ненависти, ни злобы, ни любви. Я не знал, что мне делать — никогда не думал, что будет настолько сложно чувствовать к нему хоть что-то.       Зачем он здесь? Испугался, что я помру из-за него?       Я поёрзал головой на подушке.       — Чё.       — Ты же не из-за меня так, да? — нахмурился он. — Я не виноват?       Испугался. Было бы нелепо думать, что он вернулся подоткнуть мне одеяло под зад, поправить подушку, простыню, поставить градусник, кормить бульоном и терроризировать слюнявым «малышмой». Я скривил губы.       — Блять, нет. Слишком много чести — пиздострадать по тебе.       Он облегчённо вздохнул.       — Хорошо. Было бы пиздецки тупо.       Было бы тупо, согласился я, если бы такой, как я, сох по такому, как ты.       — Хочешь хохму? Я на тебя не злюсь. То есть, ты мудак, но это ты сам знаешь, правда? — он кивнул. — Теперь хер поймёт, что делать, — закрутились шестерёнки, и я почувствовал себя загнанным в замкнутый круг, который, кажется, начинался сначала. — Я праздник проебал, прикинь. Ты тоже проёбываешь, — он смотрел на меня, склонив голову вбок, а потом наклонился поближе. — Что, не уйдёшь?       Наступило длительное молчание. Клянусь - самое чистое в моей жизни.       — Нет, — немного озадаченно пробормотал он. — Что-то в тебе такое есть.       И снова поцеловал меня. Прохладно. В этот раз мне было не жаль. В этот раз — вообще никак. Я прикусил его губу и позволил языку скользнуть внутрь рта. Оказывается, приятно вот так: без влюблённого сердцебиения.       Может, как-нибудь это да называется, но… честно, хз.