Холодные окна

      Ручка у окна вертелась туда-сюда, болтаясь на жалком гвозде. Я прокрутил её на триста шестьдесят, но так и не смог закрыть — из узкой щели поползла зима, а снежный песок, забившийся на карниз, вспорхнул мне в лицо так, что я закашлялся.       В холодном стекле мои глаза казались бесцветными, но я знал, что капилляры в них — красные-красные, будто пять минут назад кто-то пробовал выдавить мои глазницы.       — Закрывайся, блять, — злобно процедил я и налёг на окно, хапнул ладонью снега, брезгливо отшатнулся назад и пнул батарею так, что та загудела. — Закрывайся, сука. Пизда, — и влепил стеклу пощёчину — на нём остался истошно худой след костлявой ладони. — Сука.       — Давай я, — засуетился дедушка, чем расстроил меня ещё сильнее.       — Нет, — насупился я. — Я сам.       И задёргал ручку так яростно, что окно встало на место, закрылось и, как выяснил задолго после, потеряло способность открываться вообще.       Не сказать, что квартира оказалась тесной для двоих, но в последнее время я как нельзя часто чувствовал потребность сливаться с обоями в коридоре. С недавних пор на кухне всегда было жарко и пахло жареным, у порога стояла старая сумка, вторая половина шкафа вдруг наполнилась пахнущей старостью одеждой, запасной матрас всегда лежал под кроватью, в ванной появилась вторая зубная щётка и, просыпаясь, я вслушивался в треск жарящейся на сковороде яичницы.       Дедушка считал, что за мной нужен глаз да глаз, а вот я думал уж нахуй нет.       Хорошо-плохо, хер поймёт: Отабек улетел в Казахстан. Я не скучал. Я забыл об этом в первый же день его отсутствия, но продолжал проверять входящие. Пиздец непривычно — как исчезновение той части тебя, которой ты никогда и не чувствовал вовсе, но знал, что она была.       И пока готовился завтрак, я лежал на кровати, глядя в потолок, отчаянно пытался соскоблить с изнанки туловища что-нибудь проницательное, но, блять, всегда получалось так, что, постучи по моей груди, можно было услышать гулкое «хуй на» в ответ.       Я не находил покоя.       Получалось ненормально — воздух вокруг меня не дрожал, но по-прежнему дышал в затылок и, закрывая глаза, я видел себя в эпицентре смерча: стерильно, пусто, равнодушно, но стоило мне протянуть вперёд руку, как её разорвало бы к чертям, и сделай я шаг, меня бы подбросило вверх, надломило, закрутило в спираль и выпотрошило изнутри, поэтому я лежал. Скомканным одеялом, ненужной вещью, покойником. Лежал — и искал покоя в своей нынче покойной жизни.       Я добрался до телевизора и уставился на собственное лицо. Оно смотрело на меня могильной плитой, а тётка всё говорила и говорила, говорила, говорила, говорила, что я устал, что фигурное катание — говно, что тренер — урод.       В зал вошёл дедушка, и я переключил канал.       На хуёвый сериал.       Спустя пару дней на телефон позвонили. Я вгляделся в номер… хуй, вру. Не вгляделся. Даже не взглянул. Тем не менее, я вдруг понял, что с трудом держусь на ногах — задыхаюсь, трясусь, бледнею, принимаю звонок.       — Я читал новости, — сказал Виктор. — У тебя всё хорошо?       Тогда я понял, что готов умереть.       Хоть сразу.       Сейчас.       Сползая по стенам вниз, я вырвался из квартиры в подъезд, прямо так — босой, раздетый и задыхающийся до судорожных «блять». Ткнулся лбом в стену, собирая кожей облупленную краску, и замер, вслушиваясь в ровное дыхание — искажённое связью, тихое, с эхом улицы на заднем плане. Я знал, что он жил в Японии. Возможно, прямо сейчас он гладил Кацуки по его круглой заднице, стоя у какого-нибудь кафе с раменом. Возможно, у них было свидание.       Он позвонил мне. Это наводило на "З А Ч Е М?!".       Виктор дышал — это меня душило.       — Юра? — нетерпеливо позвал меня он, и мой голос проснулся.       — Да, — ответил я так тихо, что он навряд ли меня услышал. — Всё хорошо.       Просто иди, откуда шёл. Иди, куда шёл. Куда-нибудь.       — Не переутомись опять. Хотя Яков сказал, у тебя реабилитация, — продолжил Виктор, и я начал крошиться вместе с краской, которую отковыривал ногтями от стен. — У тебя по расписанию тур. Опять. Ты и в школу не ходишь, — хмыкнул он, но я промолчал. — Ходи, Юра. У тебя огэ.       Всё это было хуйнёй. Он мог говорить много и мог не говорить ничего — я не вслушивался. Не вникал. Его голос был холодным и морозил динамик телефона. Я упивался тем, что Виктор побудил меня чувствовать — ненависть, ненависть, любовь, но ещё раз — ненависть. И если сейчас он подарил мне три короткие минуты жизни, то они были полны лишь ею.       Я прислонился спиной к стене и уже тогда безнадёжно сполз ниже плинтуса. Виктор был синяком, вытоптанном на всём моём теле — я давил на него всеми пальцами, сильно, до ноющей боли. Но до приятного покалывания под кожей.       Я молчал так долго, что ему пришлось кашлянуть.       — Юра.       Я сбросил вызов.       Я съежился.