холодный воздух
2 марта 2017 г., 00:45
Воздух в школе холодный.
Я появился здесь ни с того ни с сего, внезапно, в начале третьей четверти, и чувствовал себя совершенно не в своей тарелке, а когда пролистал учебник по алгебре, то понял, что блять, как же много было проёбано — я силился понять, но не понимал ничего, а потом смотрел, как остальные решают задачки — яростно, рьяно, быстро, так, будто дома их бьют за четвёрки. Убого, подумал я, смотря на исписанную доску. Убогий. Я. Не они.
Мне было тесно. Слишком неуютно. Точно меня вырезали откуда-то, где хорошо, и приклеили сюда на пва, вот только зачем. нахуя. Дебильная ситуация.
Я сидел за партой, нервно постукивая ручкой об дерево, и незаметно оглядывался по сторонам. По какому хую я ненавидел школу до этого? Вставать в шесть утра? Одноклассники? Домашка? Двойки? Так вот, это всё — не сейчас. Сегодня я ненавидел мой класс только потому, что там был я, а ещё — потому что вокруг меня было… были. Пол, стена, шкаф, Настя, парта, карандаш, которым я когда-то проткнул себе ладонь, пенал, учебник, цифры, воздух, воздух, воздух — пожалуй, намного больше, чем нужно. И он осматривал меня со всех сторон, ебал мой мозг своим докапыванием, и, если честно, то сжечь бы его по-хорошему…
На одной из перемен меня нашла завуч и ткнула моей мордой в хилую стопку бумаг.
— Думаете, вы особенный, Плисецкий? — зарычала она, и я замотал головой. нет, определённо, нет. — Экзамен на носу, а у вас пропусков — с декабря, энки на тестах, — занудила, сука, — полугодовые не написаны, пробники пылятся. Хотите уйти со справкой? — прошипела она, понизив голос.
— Я фигурист, — зачем-то вставил я, и завуч превратилась в зверя.
— Надеетесь на какие-то льготы? — блять, да. — Очень зря, — зря. — Распишитесь вот здесь, где галочка, и вот тут второй раз, а это — родителям.
Она подсунула мне бумажку с галочкой, и я расписался. За первым листом на стол полетел второй.
— Список дополнительных экзаменов, — она склонилась надо мной и завоняла так, как обычно пахнут тётки за тридцать, покупающие кислую воду на рынках; как помойка. — Выберете два.
— Какие? — серьёзно озадачился я.
— Да любые! — взорвалась она. — Выбери, блин, любые!
Мои глаза пробежались по списку. Информатика? Блять, в аду я её повидал. Химия? Утопиться в кислоте? Напиться мышьяка? Биология — нахуй. Литература? Физика? Две ебучие бездны. В конце концов я поставил крестик возле английского и общества, у первого — потому что знал, второго — потому что выбирали все.
В конце концов я подписал всё, что нужно, и уставился на неё. Она взглянула в мои глаза продолжительным жабьим взглядом, и я понял, что меня колотит. Не из-за чего (нет, скорее всего из-за меня).
Дедушка считал — реабилитация, а как по мне — общество меня скорее сгрызёт, нежели вылечит. Слишком уж рано меня выкинули в человечество. Взяли за шкирку в воскресенье, открыли дверь, вот так: на, пиздуй, Юра, не жалуйся и помни:
это — обязанности, это — люди,
а вот это — ты.
Я просидел ещё два урока, украдкой спустился в раздевалку, схватил куртку с ботинками и выскочил за дверь так быстро, как будто вся школа собралась здесь, посмотреть на меня, обязательно — с осуждением. Потому что во мне стержень — не стержень, а карандашный грифель, тоненький, ноль-тридцать-пять, хрупенький, подуй — зашатается. Я бы сказал «Нет», вот только «Да». всё проебал. сам проёбан. Но сейчас хуи они все сосали — мне была нужна не физра. А психиатр.
Мне пришлось остановиться, чтобы переодеть обувь прямо на снегу, а куртку я накинул уже потом, добираясь до остановки. Следующие десять минут я пересчитывал обмёрзшие скелеты остановок, жёлтые машины, красные лица людей и собственные мысли, которых было раз-два и обчёлся, а в голове звенел тревожный звоночек: «М Н Е Н А Д О», и «надо» — что? , оставалось только догадываться, но разум нуждался в пище, тело — в действии, и я судорожно бегал глазами по миру, выискивая что-то такое, что положит конец моим скитаниям. Я искал. Я заглянул повсюду. И ничего не нашёл.
Так существовало ли это «что-то»? Вопрос сосёт. Нет и не было.
С психологом поговорить не удалось. Я пришёл туда на следующий день, она попросила меня говорить, и я замолчал. Молчал до тех пор, пока не кончился наш сеанс, и всё это время она листала свои блокнотики, шуршала бумажками, томно вздыхала, терпеливо дожидаясь, когда же я, блять, выплюну обратно язык. Но этого не произошло. Она попросила говорить, а я не знал о чём. Я не Толстой даже на словах и не могу пересказать свою жизнь так, чтобы до неё дошло: всё у меня по пизде. У неё у каждого первого «по пизде».
О Викторе я говорить не мог — так же, как и не мог говорить с ним самим. Куда мне — я был земляным червём, с благоговением смотрящим на подошву сапога, который, в общем-то, стремился раздавить мне кишки.
В итоге я не проронил ни слова. Смотрел на свои коленки и вспоминал, как было круто, когда их трогали смуглые руки. Трогали — сминали, нажимали на шрам, под ними, на кожу, венку, сухожилие… Это смотрелось трахательно — его ладони были большие и обхватывали коленные чашечки так легко, будто были для этого созданы. В дырке на джинсах светилась кожа, и я разглаживал её ногтями в надежде увидеть там отпечатки пальцев.
Чувствовал себя я как никак.
В конце концов, когда прозвенел наш таймер, она поднялась с места, чтобы проводить меня вон.
— Не расскажешь ничего напоследок? — робко поинтересовалась она, но я просто выскользнул из кабинета в коридор, полный грязных следов чужих ног. Скользкий и слякотный. А дедушка даже не знает. И деньги его, но только наполовину. Пусть думает, что у меня всё ок. В конце концов, психолог это пустая трата времени, денег и мыслей — при воспоминании об Отабеке стало ещё противнее, потому что блять, ну зачем он влез, нахуй вспомнился, ведь не должен был!
Убого, снова подумал я. Убого — никуда не идти и ни к чему не приходить. Убого — жить, отбитым от жизни, не так яростно-горько, как раньше, но намного больше никак. Раньше я был переполнен. Сейчас — слишком уж пуст. Это вот тоже убого.
Идя домой, я собирал рукой льдистый снег с заборчиков, дышал холодным воздухом и размышлял: оставить, как есть, или покончить с этим сегодня?
