Холодные окна

      Преподу на курсах пришлось доплачивать, но он согласился заниматься со мной английским. Окна аудитории запотевали дыханием, было пусто, как в коробке, он кашлял. Я сидел там до девяти вечера, зубрил ебаный perfect continious, а потом читал вслух, и он поправлял меня — «th» — не «з», не «ф», а попробуй прижать язычок к зубам. Я thрчал так усердно, что губы немели как после очень долгого отсоса (я думал так и думал, что всё-таки когда-нибудь кому-нибудь отсосу).       После курсов я проехал свою остановку, потому что уснул в автобусе. Всего на несколько минут. Честно? Я был этому рад, потому что чувствовать усталость — это лучше, чем не чувствовать ничего, и я был готов платить ещё и ещё, чтобы заниматься английским ночами — лишь бы добираться до кровати поздно и засыпать быстро, так, чтобы не слышать, как чертовски тревожно долбит моё сердце. С ненужной остановки возвращаться пришлось пешком. Ночь была ясная, с месяцем, ветер сдирал меня с заледеневшего асфальта, и меня невольно сносило вбок так, будто я был пустой коробочкой из-под биг мака.       Дедушка встретил меня у порога, помог раздеться и напоил вкусным чаем. Он сел напротив меня, старый волшебник, и мне стало хорошо, но так хрупко, что до тихого ужаса — эта забота казалась пластырем, которым он пытался заклеить меня, бездонную трещину в земной коре. Так мило, так отчаянно, так бесполезно.       В конце ужина, когда я хотел уйти, он серьёзно посмотрел на меня.       — Мне позвонил твой тренер.       Я вздрогнул. Давай, Юра, вынь хуй изо рта. Скажи ему.       «Я      бросаю      катание»       — Сказал, что пора возобновлять репетиции… сегодня ведь одиннадцатое, а первого… — тур. — За деньги не волнуйся, лети… я молодой был, ничего, кроме Станиславля, не видел. А ты лети-лети, Америка-то, она когда ещё может быть…       И он посмотрел меня — с такой любовью, что захотелось расплакаться, и так тепло, что сердце застучало по-новому, лучше, в десять раз быстрее. Я проглотил в себе всё, что хотел сказать, и эти слова зашевелились в глотке как живые, как ужи, как пчёлы. Я запил их остатками чая и пошёл искать коньки.       Сволочь. Тварь.       Как же хочется тебя поджечь.       Я посмотрел на лёд под ногами; расписанный резьбой после фигуристов, он мозолил мои глаза, был молочно-белым, отвратным, он уводил меня куда-то не туда, в холод. Я скользил по кругу и вдавливал в него лезвия коньков намеренно сильно, чтобы он плакал от боли. Знаю, мы ненавидим друг друга. Но я вернулся к тебе. Блять.       — Хорошо, хорошо, — закивал тренер, развалившись на тощей скамье. — Вот это — хорошо. Но недостаточно, поэтому давай ещё. Вложи усилия!       Легко сказать. Ничем не заколотые волосы лезли в лицо тусклым мулине, мешали смотреть, и руки с ногами вытягивало в разные стороны, было больно, неудобно, непривычно, но тренер просил ещё, а я знал, что надо, но также знал, что лучше бы мне разбить голову сейчас, чем терпеть, чем выдаивать из себя ебаное вдохновение. Войдя в холл комплекса с воодушевлением, я потерял его по пути в раздевалку, кажется, и мне срочно нужно было его отыскать.       Потом я упал. На колени.       Но не потому, что спланировал, а потому что увидел пятно. Оно было чёрное, зверское, высокое, хищное. Стояло у бортика, мозоля глаза, и раздваивалось в моей голове. Я поднялся, стряхивая с ног крошки льда, и медленно подкатил к нему и уставился в чёрные глаза.       — Ну?       Отабек пожал плечами и продолжил зашнуровывать коньки.       — Я вернулся. А что такого?       Я смотрел на его черноволосую макушку снизу вверх. Он пах как вулкан — сексапильно, горячо, опасно; мне хотелось к нему прикоснуться, так, чтобы почувствовать, как обжигаются ладони, грубо, грязно, до жжёного мяса в руках. Мне не было интересно то, что он делал, как жил, с кем спал. Потому что плевать и не иначе. Мы с ним вообще не разговаривали — занимались своими делами на своей половине катка, я лажал, Алтын — нет. Кружился, рвался, проповедовал похоть и даже не смотрел на меня. Меня тренировал Яков, а его — кто-то другой, я его не знал, но было нормально. Комфортно. Что его не было, что он есть — как-то одинаково и малозначно, равнодушно. И поэтому — хорошо.       Я лениво стянул с себя футболку и поймал его любопытный взгляд. В его глазах мельтешили мои ключицы. мои губы. Я видел.       — Отъебись, — посоветовал я, но он покачал головой, подошёл поближе и поцеловал меня, провёл ладонью по колену (блять, я думал об этом, я знал, я хотел!), растрепал мои волосы, а я ответил ему как можно приятнее — и рукой, положенной на чужой затылок, почувствовал, как там пробежали мурашки. Прошла пара секунд, и он отстранился. Я принял это, отвернулся, но вот колени продолжили гореть, дрожать, губы разъедала слюна. Я собрал последние силы и медленно вытер её ладонью.       — Это было круто.       — Знаю. Давай быстрее, — пожал плечами Отабек. — Подвезу.       Это было бы очень охуенно, потому что быстро и почти не холодно. Я кивнул, влез в джинсы с водолазкой и напялил куртку, уже давно пропахшую зимой.       — Выпьем вон там?       — Я не пью.       — А в пиццерию? — скучающе продолжил он.       — Послушай, блять, поздно.       Алтын взглянул на часы, повешенные в холле, и согласно кивнул.       На улице было морознее обычного, и пока он стоял, неторопливо выкуривая сигарету, я рассматривал его куртку и ворот свитера, выглядывающий из-под неё, а дальше — дымку тепла, вырывающуюся оттуда. И вот он стоит, весь такой теплый, и от него идёт пар, тоже тёплый, а если встать рядом, плечо к плечу, то будет, наверное, прикольно. Поэтому я встал и прижался к нему своим боком, стараясь не дышать сигаретным дымом — ядовитый, горький, говняный. Та ещё привычка.       Я не мог этого понять, а оттого и объяснить тоже. Он просто был — от этого мне было ни холодно, ни горячо… ну, ладно, пиздецки горячо на самом деле. Но я чувствовал к нему такое яростное ничего, такое удобное ничего, солидарное, взаимное, отчаянное, равнодушное н и ч е г о, и я не хотел требовать с него ничего кроме того, что мне давали, потому что он существовал — и мне того было достаточно.       Отабек затянулся в последний раз, потушил сигарету об снег и помолчал.       — Слушай, давай встречаться, что ли.       Я моргнул.       — Чё?