Холодные окна

      Март начался в двадцатых числах февраля, хотя я подозревал, что всё это неспроста, потому что зима обещала вернуться. Грязь таяла вместе со снегом, поэтому сугробы становились всё чернее и чернее с каждым днём — самое отвратительное, что я вообще мог вообразить в весне.       В воскресенье, за день до вылета в Америку, Отабек пригласил меня к себе. Не дом, сказал он, но и не гостиница, что-то между. В действительности — съёмная квартира. Новая, пахнет чужими пряностями, окна всегда зашторенные тёмно-красным, а на стенах — коньки с гитарой, плакаты с порнозвёздами (не знаю, может, и нет, но выглядели они точь-в-точь). Перед тем, как зайти внутрь, я уткнулся носками в порог и с подозрением опустил глаза. С прошлого раза запомнил — разглядываешь порог, Юра, знай: случится что-то очень плохое. Поэтому я задумчиво пошаркал об него ногой, столкнулся с выжидающим взглядом Отабека и всё-таки зашёл внутрь.       Дверь захлопнулась.       — Ты один живёшь, — кивнул я, рассматривая обувь, выставленную у порога       Ботинки, кроссовки, сапоги, что-то домашнее, всё — на один размер и чёрное.       — Конечно, — ответил он откуда-то из глубины. — Я же совершеннолетний.       Это было самым забавным: угроза сесть на пару лет для Алтына была вполне реальной, стоило мне поманить копа пальчиком и немного пошептать ему на ухо.       — Твоей маме что, совершенно посрать?       — Примерно так.       Я немного подумал и нахмурился.       — Тебе везёт.       Он пшикнул колой. Я упал на диван в большом зале и приготовился к пиздецу. Но всё обошлось мирно — съел добрую половину гавайской пиццы, принципиально не трогая приторно-сладкие кусочки ананаса, потом — пиццу с ветчиной, а дальше — ещё много-много очень вредной еды. Отабек предлагал мне покурить, но я отказался. Через несколько часов был заранее выбранный фильм — классика жанра.       Интересный, правда. Я лежал на диванных подушках, боясь пошевелиться, люди на экране что-то говорили, но их я не слушал. Слушал себя. Послушай, шептал мне воздух, визжащий в барабанных перепонках. Послушай, разве всё это не странно? Разве не таинственно? Не подозрительно? Опусти глаза.       Я опустил. Смуглая рука Алтына лежала на моём колене, легко, словно только там ей и место, и его пальцы медленно водили по шву на джинсах, так, что я слышал поцарапывание коротких ногтей о ткань. Било током — прикольно.       Пустота заскаблила из рёбер, я поморщился. Послушай, шептало в висках.       Нет-нет, ничего особенного, отмахнулся я, но всё-таки поднялся и вышел из комнаты. Ванная была просторная, но там не было окон, кухонное висело на уровне одиннадцатого этажа. Совсем высоко — не сбежать. Стало быть, на балконе всё будет по-другому? Я дёрнул за холодную ручку и заглянул туда. По-прежнему одиннадцатый. По-прежнему — высоко; выхода нет.       — Что ты делаешь? — услышал я за спиной и недовольно обернулся назад.       — Ничего.       Отабек пожал плечами и протянул мне банку пива. Я не взял, и он вздохнул.       — Возвращайся уже. Всё пропустишь.       Но стоило мне сесть на место, как пиво замаячило перед носом, а от его пристального взгляда зашевелились волосы на затылке. Банка заморозила ладонь, и я сглотнул ком в горле, думая о том, что переспать с Отабеком я мог бы даже будучи трезвым; но зачем-то ему это было надо. И мне, наверное, тоже. На вкус оно было прежним, как в прошлый раз — кислым, вонючим, таким, что в горло отдавало горячим воздухом, собранным изо всей Сахары. Я осушил банку до дна, вторую тоже — она вдруг оказалась в моей руке, не понимаю, каким образом, но чувствую, что это было подстроено. Во второй раз показалось, что горло раздирает кипяток.       — Я на выпускном с девчонкой танцевать буду, — пробормотал я. — Страшная пиздец.       Рёбра сжались в упругий мяч и широко раскрылись, натягивая кожу изнутри. В голову заполз очень горячий холодок, когда Отабек протянул руку и заправил прядь моих волос за ухо, которое зажглось так, будто об него потушили спичку.       — Ты весь красный, — не без удовольствия заметил Алтын.       — Правда? — я бросил короткий взгляд в зеркало, но он закрыл его собой, навалившись на меня всем телом. — Это странно.       — Ничего не странно, — улыбнулся он, обкусывая короткими поцелуями. Сначала вспыхнули губы, затем — шея и снова губы. Я потёрся о его бедро, зачёсывая чёрные волосы назад, его губы дрогнули в улыбке, я возбудился мгновенно, томно заёрзал, выгибая грудь вверх, захрипел. И вдруг затрясся от холода.       — Подожди… — ладони упёрлись в его грудь и надавили. — Нет, подожди… — занервничал я, когда он перехватил руку и пригвоздил её к спинке дивана. — Блять, подожди!       — Да что такое? — хмыкнул Отабек, вжимая меня в диван; его рука удобно устроилась на моей заднице и жадно ощупала её повсюду. — Что?       — Холодно, — пожаловался я, клацая зубами, но он не обратил внимания и снова поцеловал. — Мф… холодно… — он поцеловал ещё раз, и я размяк; его пальцы расстегнули ремень, — Холодно, холодно… хол… одно…       Шершавые губы ужалили в шею и над ключицами, в кадык и за ухом, перед глазами расплывалась люстра. Отабек был горячим — волны этого тепла рябили у его скул, смешивая границы, хриплое дыхание раздавалось мне в кожу и одновременно повсюду, руки трогали внутреннюю сторону бёдер, размыкали колени в стороны с предвкушением. Пальцы быстро растягивали меня внутри, а я лежал, вцепившись в обивку дивана, и наблюдал за тем как его кожа покрывается мурашками. Воздуха не хватало.       Алтын потянул мою футболку вверх и замешкался.       Я подождал ещё немного и приподнялся — на груди растворялись большие красные пятна, отметины, настоящие багровые материки, отчего я в панике дёрнулся в сторону, но Отабек быстро вернул меня на место. Пятна расплывались. Нетерпимо хотелось сбежать — хоть голым.       — Что это?       — Аллергия… — едва слышно выговорил я. — На ал… лергия, — язык заплёлся, и я скрыл лицо за трясущимися руками; блять, наверное, оно ужасно.       Нужно было понять это ещё тогда, когда простая банка пива месяц назад сделала из меня грязный кусок мяса. Я помнил, как было плохо, а пятна сошли в тот же день, но я долго рассматривал их перед зеркалом в ванной, гадая — укусы, засосы или всё-таки что-то другое? Аллергия.       Пальцы в заднице снова задвигались — рвано, быстро, неподходяще. Мне стало не до этого.       — Цетрин… — выпалил я первое, что пришло на ум, и попытался скатиться с дивана.       Отабек подхватил меня за бока. Позвоночник проехался по каркасу дивана, ноги раздвинулись, подпуская его ближе, и я почувствовал его твёрдый член, медленно входящий внутрь. Укусил его за руку и обессилел. Тело колотило от холода, в висках пульсировало, мои глаза смотрели в его глаза, и сейчас, пока он ритмично вытрахивал из меня дух, я подумал, что уже видел это выражение лица.       У кое-кого.       «Лежи спокойно, пока мой член в твоей заднице».       Вот, как оно, оказывается, называлось.       Я выгнулся ему навстречу, перетерпев озноб, и прикрыл глаза. В груди разорвалось от контраста горячего пульса в совершенно охладевшем теле, комнатой дышалось неровно, и я только и мог, что вдыхать мутный воздух через смазанные поцелуи. В конце концов сил хватило на то, чтобы замереть и ощущать то, как быстро двигается его член; слушать, как сексуально он стонет, сминая в руках кожу бёдер, и мучительно вспоминать взгляд, которым Виктор смотрел на меня (я ещё думал, что этот взгляд уйдёт вместе с ним, но нет: он вернулся, обрёл своё зло в новом лице и снова разрушил всё).       Когда Отабек кончил, я перевернулся набок и заплакал.       Он погладил меня по аллергическим пятнам, хрипло застонал и обнял.       — Хреновый из меня бойфренд, — заметил казах, но я помотал головой.       — Нормальный.       Алтын повернул меня к себе лицом, и я поспешно заморгал, высушивая свои первые и последние слёзы. Его большой палец собрал одну из них, и я невольно облизал его, чувствуя соль на языке.       -…вот так смотришь на тебя, — шёпотом начал он; тихо-тихо. — И никак не остаёшься равнодушным… так и тянет что-нибудь сотворить.       Что-нибудь хорошее? Что-нибудь плохое? Я не спросил. Просто почувствовал острую нужду в цетрине, обвил его трясущимися руками и задержал дыхание, потому что впервые понял, почему он вот так внезапно появился рядом со мной. Он поможет мне, вытянув в свет,       или уничтожит, утопив во тьме.