Холодные окна

      Облака в иллюминаторе как пенка на поверхности спрайта, льющаяся через край стакана. Я охлаждал лоб, прислонившись им к морозному стеклу. Я дышал на него (я дышал?). Запотевшее дыхание, прилипшее к маленькому окошку, казалось мне очень холодным.       Я летал на самолёте всего два раза, не считая туда-обратно. Мне было пять. Родители повезли меня на море, куда-то то ли в Турцию, то ли в Египет, уже не помню, как и не помню всего того, что там было. Единственное, что у меня осталось (единственное, что осталось после родителей) — это цифровой фотоаппарат с кучей фоток, где вот он, я, маленький пузатый выродок с выгоревшими на солнце волосами и пухлой рожей, красной, будто пару минут назад меня тыкали носом в раскалённые угли. На самом деле, мама сказала папе, чтобы тот обмазал меня кремом, а тот плюнул (как он любил плевать на всё, включая семью, работу и собственную жизнь) и забыл. Я знал, что копался на пляжах, в бассейнах, в еде со шведского стола; знал, что сидел на руках у огромного лупоглазого негра. Знал, но не помнил. Полёта — тоже.       Второй раз я летел в Японию. Сиденья были мягкие, воздух — прохладный и пахнущий бутилированной питьевой водой с кристально-чистыми пузырьками внутри. Иногда самолёт потряхивало, и я цеплялся пальцами за подлокотники, с ужасом смотря в иллюминатор — гигантское грязное-белое крыло выглядело готовым оторваться от корпуса нахуй. Пожалуйста, молил я самолёт, посматривая на время. Пожалуйста, ещё два блядских часа — лети, лети, лети…       Возвращаясь обратно, я глядел на трясущийся салон и мечтал, чтобы его разнесло к чертям. Чтобы я рассыпался.       Где-то совсем рядом слышалась совсем приглушённая музыка, но не моя — я не слушал рок (он измельчал слух в кровь). Отабек спал, опустив спинку кресла на максимум; его острый нос утыкался куда-то в моё плечо, он сопел. Первые часы полёта я решал экзаменационные пробники по общаге, и вскоре всем, о чём я мог думать, была экзистенция. Способ бытия человеческой личности, способ бытия человеческой личности, способ бытия человеческой, способ бытия… Я думал о том, что в очередной раз просру главный приз, улечу домой ни с чем; Отабек продолжит меня ебать (а может, и не продолжит; может, он уже наебался), Виктор замучит меня своим существованием (надо же, он просто был, и это доводило меня до трясучки, какой же он всё-таки дерьмовый человек), я сдам или не сдам экзамены, поступлю или не поступлю…       и зачем всё это было мне (какому мне?       что за мне       кто это)       К концу полёта я сполз ухом на огромную таблетку наушника, так и не снятого Алтыном, и пытался расслышать слова из песни, но всё как-то без толку. Это потом я пойму, что могу просто взять его плеер и внаглую переключать треки, балуясь с громкостью, а он мне ничего за это не сделает и ничего не скажет. Откроет свои демонические глаза и будет пялиться куда-то на мою шею.       А тренер заметит и будет тормошить его, потому что - дайте угадаю - в его глазах это всё по-пидорски, всё неправильно, просто фу.       В Америке чисто и убрано. Ещё я умудрился понять то, что говорит высоченная дама с металлодетектором и бейджиком секьюрити. Она сказала нам кинуть сумки и куртки в коробки; тренер захлопал глазами, а я их закатил, потому что into the box — это второй класс, тренер, как вам не стыдно. Я вспомнил, как во время уроков английского репетитор клал ладонь на моё колено и стискивал его паучьими пальцами, если что-то было не так. Вспомнил и вздрогнул.       Сквозь звенящие окна автобуса я видел другую страну. Она была странной, другой, и даже воздух здесь пах иначе — чем-то фильтрованным, искусственным, но естественным; вдыхая его у аэропорта, я хотел, чтобы этот вдох задержался во мне как сувенир.       Гостиница показалась мне приличной, но не шикарной — средненькой, как раз для таких не очень-то знаменитых малолеток, как мы. Я поселился с тремя русскими мальчиками, имена которых помнил довольно-таки смутно; знал только, что в автобусе они играли в майнкрафт на телефонах и обсуждали эминема, раскладывая форму по шкафам. Ещё они визгливо смеялись. Забавные — все долговязые, шумные, но не мои. Моё было этажом выше, оно жило со своим тренером и слушало поганый рок.       После сытного обеда из чего-то вкусного нам разрешили отдохнуть. Тренеры строго-настрого запретили выходить на улицу и куда-то исчезли (я так подумал, им очень хотелось водки). Я оставил пацанов драться за зарядку на айфон и улизнул из номера, тихо прикрыв дверь. Было тихо. В карманах — пусто. Я вспомнил, ахнул и вернулся обратно за телефоном.       Пришлось спуститься на ресепшн, чтобы узнать, как подключиться к вайфаю. Сводило лопатки (или мне только казалось, что на меня все оглядываются? или со мной опять что-то было не так? почему опять?)       «Ты где?» — спрашивал Отабек в вотсапе. Уже давно. Полчаса назад.       Я ответил, что в триста седьмом, и подписал:       «Не приходи»       а потом спросил       «Ты где?»       Алтын отсиживался в четыреста десятом, и я немедленно отправился на его поиски, вот только номера этого не нашёл (будь проклята система распределения комнат), поэтому был вынужден постучать в ближайшую дверь и спросить каких-то незнакомцев, чьи лица я помнил в окнах соседнего автобуса. От звука постороннего голоса сворачивалось в животе; честно? почему? не знаю. Стены гостиницы дурно пахли чем-то или кем-то, чьим-то голосом, кожей над губой, ресницами — я не понимал, но искренне желал, чтобы вокруг не было никого, даже меня, чтобы осталось чистое одиночество.       — Ты видел моего тренера? — спросил Алтын, открыв мне дверь. — Его здесь нет.       — С Яковым, бухает, — я пожал плечами, прошёл внутрь и упал на кровать.       Он упал на меня.       — Я хочу спать.       — Спи.       — Как? В смысле, ты мне мешаешь. И воняешь, — я поморщился. — Отабек, ну пиздец.       — Всё, понял, — он нахмурился и вдруг вдавил мою голову в кровать так сильно, что где-то в черепе неприятно хрустнуло, шея вывернулась, а перед глазами мелькнуло нечто чёрное. Я засипел, барахтаясь в его руках; тело медленно погрузилось в матрас, в воронку из смятых одеял и простынь, вниз вниз вниз, вслед за рухнувшим сердцем, утянувшим за собой оставшееся. Я запаниковал, подумав, что умру, но хватка пропала, а в комнатке с душем зашумела вода.       Уже после до меня дошло, что ничего этого не было.       Алтын всего лишь погладил. Всё.       Я засыпал в чужом номере на чужой кровати, не пахнущей ничем кроме кондиционера для белья. Несмотря на открытые окна, мой мимолётный сон был тёплым. В его середине где-то рядом запахло гостиничным гелем для душа — одноразовым; его кладут горничные, заходящие в номера с тележками, полными шампуня и хлорки.       Нас разбудили рано утром, накормили хлопьями с кофе и спустили в холл. Я отчаянно зевал, чувствуя самый страшный недосып в своей жизни, дикий холод, а ещё — невыносимый запах какого-то дерьма, которым пропитался каждый драный листик искусственного фикуса у кресел. Тяжёлое чувство встречи, тяжёлые веки, тяжёлые вдохи, ноги и можно я посижу на диване хоть пять минут? Всё нормально, но иначе не выйду на лёд - поскользнусь и сломаю шею. Хочется немного поспать.       — Всё хорошо? — несколько раз спрашивал Яков, кладя руку на моё колено (я знаю, он это случайно, ему нужно было обо что-то опереться и… убери своё сраное щупальце, блять, убери его с моего колена или я по-привычке заговорю по английски).       — Хорошо, — отвечал я, несмотря на хриплый голос.       Отабек смотрел на меня, но ничего не понимал. Потому что я сам не мог.       Не спорю, в последнее время я неизбежно преследовал что-то. Теперь же что-то, но уже другое, преследовало меня. Идиотское клеймо. Чудилось странное нечто, бродящее где-то неподалёку. Вот-вот найдёт, разгрызёт пополам, раздавит лапищами и пойдёт вылизываться. С этим нечто я встречи не хотел, боялся, что умру от одного его взгляда или закаменею как при виде Горгоны. Заледенею. Это морок, убеждал я самого себя. Глупый морок, как вчера, глупый-глупый, когда я вернусь в Москву, нужно сходить к психотерапевту ещё разок, на этот раз я смогу рассказать очень многое, я расскажу этой сучке всё, сделаю это.       Но морок оказался реальным. Худшее начало дня худшей жизни.       Он вышел из-за угла, весь такой холодный, морозный взглядом (впиться зубами в кулак, чтобы не застонать); настоящий айсберг, прикинувшийся ароматной икеевской свечкой - со мной не прокатит, я почувствовал ледяное дыхание (не дыши, не дыши). Не замечая ничего особенного, тренер похлопал по моему плечу.       — Что сидишь как пень? Хотя бы поздоровайся! Соскучился небось.       Но простите. Я не хотел здороваться с Виктором.