Холодные окна

      Ебаный Кацуки семенил за ним как полоумный хин.       Я не видел Виктора несколько месяцев; слышал его голос месяц назад, и уже тогда своим адским звучанием он едва ли не вогнал меня под настенную краску. И сейчас, при взгляде на бледное мужское лицо, казалось, что каждая моя косточка обрастает колючим инеем. Вот он, тот самый грязный декабрь. Вернулся… нет, никакого «вернулся» — он никуда не исчезал, так, чуть-чуть подтаял (как оказалось, этого было достаточно, чтобы забыть о нём).       Они остановились возле выхода из гостиницы, дожидаясь своего автобуса. Тренер торопливо подтолкнул меня в спину, говоря «Иди, поболтай!», но я злобно сверкнул глазами и остался сидеть на месте. Виктор и хин не отходили друг от друга больше, чем на два метра; стояли, тёрлись друг о друга плечами… Мне вспомнился его инстаграм: парные кольца, милая подпись с обручальным эмоджи и целое дохуя комментариев о том, что вы поняли?! это же почти как настоящая свадьба! давайте устроим флешмоб и напишем сто комментов «горько!» может они поцелуются!!! горь-ко горь-ко гооорь-ко!       Тогда, пролистывая злосчастный пост вверх и вниз, я подумал, что флешмоб ни к чему. Они стопроцентно поцеловались — и до, и после, и потом, раздевая друг друга где-нибудь в его квартире. «Кимоччи!» — отдалось где-то на изнанке сознания, а я резко выпрямился, чтобы взглянуть в их сторону — может, Виктор успел нагнуть его прямо здесь?       Всё было спокойно. Мы пересеклись взглядами. Он улыбнулся. Даже сидя здесь, далеко, я почувствовал всю искренность этой улыбки. Какой изверг забивает маленьких котят камнями и возвращается, чтобы разворошить их трупики грязной палкой? Кто делает это с улыбкой? Мне захотелось плакать.       Моё первое зло. Спусковой крючок.       Он просто трахнул другого парня — дебильная мелочь. малюсенький корешок катастрофы, положивший начало глобальнейшему разлому.       Совершая хуйню, знайте, что когда-нибудь она разрушит чью-то жизнь.       Комплекс оказался больше и красивее, чем в Москве — новенький и настолько чистый, что я был уверен: местные технички моют его не швабрами, а языками. Нас привезли отдельными автобусами; я вытек из своего каплей кислого йогурта — густой и липкой. Тренер не уставал спрашивать, всё ли в порядке, но как было ему объяснить, что дело не в моём здоровье, нет. Дело в том, что Виктор вылезал из соседнего автобуса, поглядывая на меня. Зачем он это делал? Я скрылся за широкой спиной Отабека. Видеть его острую челюсть, шершавую от лёгкой щетины, было в тысячу раз приятнее. Мне даже захотелось потереться о неё щекой.       Шумно, громко, сумбурно. Все места были заполнены. И репортёры — так много, так навязчиво, они тыкали своими камерами прямо в нос и опускали странные комментарии: такой-то такой-то, красивый, юный, полный энтузиазма… Я не хотел на них смотреть. Я перешнуровывал коньки, чему до ужаса мешали широкие рукава костюма — в этот раз я выбирал его сам, но потому, что абсолютно все они были более-менее клоунскими, мой тоже оказался не идеален. Поблёскивающий. Стилист из другой группы пытался намазать веки тенями с блёстками. Я бегал от неё до тех пор, пока не устал, поэтому сучка догнала меня и приступила за дело. Взглянув в зеркало, я не увидел там Юры Плисецкого.       Я увидел фею Блум.       Кацуки разогревался на льду — весь такой чёрный, эротический эрос, не испорченный косметикой (без неё крутой), и Виктор смотрел на него, опершись локтями о бортик как самая влюблённая девица на свете. Конечно, решил я, в который раз перешнуровывая коньки. Конечно, Кацуки справится. Он вообще с чего-то вдруг стал до неприличия похож на профи. И эрос у него горячий. Почему бы и нет? Виктор научил его как надо. Потому что он любит его.       На сердце стало неожиданно тяжело, и я вышел куда-то прочь на свет вырвиглазно-зелёной таблички exit. Вправо и влево был не совсем пустой коридор, на меня смотрели разные люди, а первой дверью, до которой я добрался, был обыкновенный туалет. Коньки неудобно зазвенели об плитку (зря я так с ними, наверное). Мимолётный взгляд в зеркало — и пиздец. Мне не хватало сияющей пары крылышек. Не мальчик — посмешище.       Дверь помещения хлопнула. Я напрягся, с чего-то решив, что Отабек немедленно накинется на меня, но он просто кивнул и прошёл мимо в сторону одной из кабинок. Вот так, пробормоталось под нос, я и не ждал утешений; мне не нужна никакая поддержка, пусть Виктор шепчет своей девочке что угодно, я-то не такой, я не нежный, я никакая не фея, во мне есть скрытый стержень (голос в голове говорил это крайне неубедительно).       Вытянувшись к зеркалу, я принялся стирать тени, блёстки с которых успели запутаться в ресницах и осесть на щеках. После того, как я потёр кожу пальцами, они заблестели точь-в-точь как физиономия Роберта Паттисона из сумерек. Потрясающе.       За спиной послышался стук двери и удивлённый голос Алтына.       — Ты что… плачешь?       Я подпрыгнул на месте и рывком развернулся к нему.       — Ещё чего! — я не плакал, я стирал макияж.       — Волнуешься?       Я волновался.       — Нет.       Отабек подошёл поближе — почему-то неуверенный; осторожный, как если бы я был не человеком, а как минимум голодным волком, грозящим отгрызть все пальцы. Забавно нахмурившись, он внимательно осмотрел мои глаза, изучая в них каждую крапинку. Он подвёл веки… нет, я сомневался, что это был он; скорее всего, тот же стилист… я мог рассмотреть, как небольшие крошки подводки остались чернеть в уголках чёрных глаз. Завораживающе. Я выдохнул; Отабек наклонился, медленно поцеловал в мой висок и всюду, где ниже — скулы, щёки. В груди потеплело, поэтому мои руки поспешно упёрлись в твёрдые плечи, отстраняя.       — Не надо меня успокаивать. Я тебе не фея.       — Не фея, — согласился он, продолжая целовать мои щеки. — В тебе есть скрытый стержень. Ты всё сможешь.       Ненавижу, когда так говорят — после этих слов я начинаю чувствовать себя обязанным «всё смочь». Пальцы стиснули его костюм на плечах, слегка царапая кожу. Я считал чужие шаги в коридоре с гулким сердцебиением внутри. Отабек целовал очень тихо. Когда он отстранился, его губы мерцали от блёсток.