Холодные окна

      Мы снова встретились.       Давай попробуем работать сообща. Хорошо?       Изо льда на меня смотрело собственное лицо, расплывшееся цветными пятнами и застланное молочной пеленой. Ледяная крошка поверх. Дожидаясь своей минуты, я чиркал острием коньков по резиновому полу, а Алтын танцевал под направленным на него светом прожекторов. Почему-то всегда получается так, что моя очередь наступает после Отабека. Люблю стабильность.       Лёд под ним едва ли не таял (он молодец, хорошо держится; я бы не выдержал — растёкся кипятком). Сгреби его после катаний, отведи в уголок, сфотографируй — чёрные волосы, прилипшие ко лбу; чёрный костюм, прилипший к груди; тонкие губы, капли пота, взгляд порнозвезды, блять, обложка Плэйбоя создана для него, никак не наоборот. Я смотрел на него и не мог понять, чем же я переполнен — то ли ненавистью, то ли завистью, то ли слепым обожанием… всё это так похоже друг на друга, честно, не разглядеть границ.       Я завидовал тому, как двигались его ноги — два гибких жгута.       Я обзавидовался настолько, что у меня загорелись щёки и, когда он в очередной раз пронёсся мимо, я почувствовал, как спина и грудь покрываются горячими пятнами и интересно, это на самом деле или мне так чувствуется? Почему мне так чувствуется?       При окончании выступления Отабек сместился на почётное второе место. Я скользил взглядом по его имени напротив цифры два и не мог набраться сил, чтобы взглянуть на имя повыше. Какого чёрта? я без того знал, кто занял трон.       Любопытно, как Виктор умудрился смотривировать на первое место такую мямлю, как Кацуки. В нашу последнюю встречу он заикался, говоря на родном языке, а об английском я вообще молчу. И как, спрашивается, за пару месяцев он вырос в японского айдола?       А может, это к лучшему, что я исчез из       к лучшему, что я как бы сам по себе убрался или       к лучшему, что меня вообще вроде нет       или       нет, постой, погоди.       Моё имя, громко выговоренное в динамики, прострелило висок. Кто-то похлопал меня по плечу, но я не обернулся, чтобы узнать. Становясь на лёд, я шепнул ему: «Встречай». Он принял меня плавно и покорно. Зрители уставились на меня, и среди тысячи смотрящих в лопатки въедался один — остриём колоссального айсберга, блять, носом затонувшего Титаника, блять, сколько бы я отдал за то, чтобы не чувствовать взгляда Виктора…       Он ждёт своего агапэ.       Ждёт любви.       Я скользнул на середину льда. Крохотные косички, заплетённые у висков, неприятно натянули кожу. Под белым светом прожекторов мои руки вдруг замерцали, просвечивая насквозь. Оглядев бесконечные ряды и головы, я зацепился за не моргающую проледь в викторовских глазах и подумал так:       Хуй тебе, Виктор. Хуй тебе, а не любовь.       Я закрыл глаза и провалился в темноту. Я был до одури тупым, когда пытался вызвать в себе что-нибудь такое, розовое, ласковое — вся эта мерзость, которую я насильно высасывал из ниоткуда. Зная, что здесь ей не место, любовь выгрызала во мне брешь грязным грызуном и силилась улизнуть. В этот раз я даже не пытался её искать.       В этот раз я собрался не чувствовать ничего.       Ничего сложного.       В последнее время я этим жил.       В мыслях стало настолько тихо, что я слышал, как работает тело: кожа на рёбрах натягивается, сердце бьёт в него точно в барабан, мышцы на ногах растягиваются, и пятки бодро отбивают ритм по льду до ледовых искр в воздухе, громкое дыхание вовнутрь, срывающееся на хрип, вибрация клеток, зуд нервных окончаний. Намного лучше, чем заставлять себя быть нежнее: «влюблённей, ну… ну пожалуйста, влюбись хоть немного, прошу, покажи любовь, блять, вывернись половой тряпкой и, быть может, ты выжмешь из себя хоть капельку…»       Нет.       Я тело. Пустое тело, танцующее на пределе своих возможностей.       Пусто тело без мыслей, ненависти, страха и — да-да — совершенное тело без любви. Как тебе такое, Виктор? Я вложил силы в технику, не зацикливаясь на эмоциях; я исполнял так идеально, что хрустели кости; я знал, что им будет не к чему придраться — разве только к тому, что я выступал со стеклянными глазами, но кто в них, скажите, вообще будет всматриваться кроме камер с увеличенным зумом?       Когда я закончил, последний выдох прозвучал громким эхом, перекрывая уходящую музыку. Свет пролетел по лицам в первом ряду. Лицо Виктора было каменным; постучи молоточком — раскрошится. Он не дышал.       Под шумные аплодисменты моё пустое тело получило второе место и продержалось там до последнего.