Холодные окна

      Я познал все радости секса, когда мне было четырнадцать.       Не знаю, чем он думал. Помню, что в тот день весь мозг плавно стёк в стоящий колом член, а дальше — всё. Виктор сжимал мои руки как грязные поручни в метро, трахал и дышал так охуенно, как мог только он. С тех пор он дышал в моей голове не переставая после и даже сейчас; я просыпался утром, засыпал вечером; я слышал хрип — прямо над ухом.       Сегодня Виктор задохнулся.       Он смотрел на меня и не дышал. В его рту шевелился отвратительно розовый язык (я представил, как он забирается в мой рот, и, кажется, покраснел).       В коридоре Виктор окликнул меня, это было что-то типа «Эй, Юрио», ну, а я повернулся и понял, что хочу затащить его в ближайший туалет и отсосать, а в ответ рявкнул только что-то вроде «У меня есть нормальное имя!», но всё же представил: он вжимает меня в кафель с хлоркой; я кончаю; я поворачиваюсь к нему и спрашиваю зачем ты, мудак, со мной вообще приключился, оно тебе надо было. Только потом ко мне в голову пришла мысль, что его хуй едва успел остыть от продолжительной ебли с Кацуки (и зря они делали вид, что ничего не было, я увидел бы эти засосы даже если бы мои глаза росли на заднице).       Я забыл про свою победу в ближайший час, потому что она — хуйня. Я даже не помню, как это было — кажется, я всё проспал, понимаете, как будто и нахрен не было. Видит бог, всё, что я хотел, это искренне улыбнуться, когда тренер сказал: «Молодец», но хуй там плавал — меня тошнило, я думал лишь о том, что наглотался блёсток, они прилипли к нёбу, я слизывал их языком.       Самым классным впечатлением дня был местный макдак.       идеально американский.       Друг Отабека раздобыл немного выпивки, но этого хватило, чтобы он опьянел. Мы заперлись в его комнате, пока его тренера не было; всё нужно было сделать быстро, поэтому он не терял времени, вылизывал мочки моих ушей, мацая тело как резиновую куклу, купленную в секс-шопе по скидке (допустим, она расходилась по рукам так плохо, что продавец положил хуй и снизил цену до доллара). Пока Алтын трогал меня везде, где только мог — а я позволял ему всё — я думал о том, что Виктору опасно находиться рядом со мной на одном этаже, в одном корпусе, помещении, городе, стране.       Отабек оставил на моей шее укус, а я взял и простонал не то имя. Вот позорище.       «Виктор»       (блять, звучит так же гадко, как и он сам, такое же холодное и стрёмное, стоит произнести — и почувствуешь, как леденеют губы)       Отабек охуел на секунду, а потом замахнулся. Я съёжился.       Он ударил так сильно, что мне показалось, будто моя голова прокрутилась на сто восемьдесят несколько раз по кругу. Я взвыл.       — Эй!       Место, по которому прошёлся его кулак, пульсировало и немело, я заранее знал, что там будет большой синяк, и сдавленно заскулил, охлаждая лицо ладонями. Алтын ничего не сказал, просто замахнулся ещё раз — куда, блять? просто куда. Я и так почти сдох. Костяшки его смуглых пальцев устрашающе заслонили свет; я заныл, пытаясь сползти с кровати. Простыни драли кожу как могли. Я сделал отчаянный рывок в сторону, но он поймал меня за волосы и встряхнул, как помойный мешок, ослепительно больно (мне показалось, что лицо провалилось внутрь, серьёзно, оно просто рухнуло и скатилось куда-то в живот).       — Хватит! Хватит! — я лягнул его в живот, отпихивая; Отабек сдавленно простонал и вдруг успокоился; немного посидев, согнувшись, он притянул меня обратно и мягко навис надо мной; я вслушался в его пьяное вдрызг дыхание и не удержался от комментария. — Ты совсем конченый?       Отабек взглянул мне в глаза, и тут мне показалось, что он чем-то страшно взволнован. Я хотел спросить, какого хера, моё лицо, вообще-то, чувствительное, но как только я открыл рот, он раскрыл свой.       — Ты реально с ним спал?       Я кивнул. Правда. Живите по правде.       — Давно додумался?       — Только сегодня, — помолчал. — Он так на тебя смотрел, — я очень хотел спросить, как это так, но сдержался. — С ума сойти. Когда ты вообще успел?       — Год назад, — я пожал плечами и сам охренел с того, как недавно это было.       — Погоди, — он нахмурился и склонился чуть ниже; я смог уловить запах его вспотевшей груди, и не сказать, что это не возбуждало; наоборот, я потёк как сучка. — Сколько ему лет? Тридцать?       — Двадцать семь, вообще-то.       — Ты… — он хапнул ртом воздух и вдруг ткнулся мне в плечо; ощупывая пальцами бритый затылок, я мог почувствовать, как его трясёт; тело Алтына рычало, как движок его крутого мотоцикла и урчало, как тигриная гортань. — Ты… Блять, Юра. Просто блять, — возможно, он имел ввиду блядь. — Он же настоящий педофил.       Я нервно поёрзал, рассматривая черноволосую макушку.       — Нет.       — Что значит нет? Юра, очнись, — он сжал мои руки до хруста. — Ни у одного нормального взрослого не встанет на четырнадцатилетнего пиздюка.       — А ни у одного нормального пиздюка не встанет на взрослого, — нахмурился я.       — Как ты вообще можешь защищать его? — вздохнул Отабек. — Ты любишь его?       — Нет.       Блять, как же всё неправильно.       — Он же просто извращенец… — он выглядел крайне серьёзно. — Ты должен рассказать кому-нибудь. Полиции. Ты обязан.       — А что насчёт тебя?       Он оторвался от моей шеи — там остался влажный след от его языка. Слюна остыла на коже, и я покрылся мурашками.       — Я старше всего на пару лет.       — Тебе восемнадцать. А я всё ещё несовершеннолетний. Ты трахаешь школьника, идиот, — я начал раздражаться. Хотя бы потому, что его слова казались мне правильными. Тем не менее, горячая грудь прижималась к моей, я ощущал его член, упирающийся куда-то в ногу, а ещё каждый раз, когда я гладил его по спине, он дышал по-дурацки неровно, как девственник, как будто это не он в первый раз так уверенно задрал мои ноги кверху. Я потёрся об него бёдрами и понял, что хочу кончить.       — Это совсем другое, — прошептал он, и этот шёпот защекотал мне сердце.       — Реально? И чем ты отличаешься от него?       — Не знаю, — ответил Алтын. — Я романтичнее.       Мне захотелось смеяться.       — Соблазнение малолеток это пиздец как не романтично. Ты такой же извращенец.       Лицо Отабека оказалось вызывающе близко, и я засосал его, кусая горячие губы, царапая дёсна об острые тигриные зубы. Мигом стало хорошо — я ещё подумал, как было бы круто просто трахнуться без этих странных разговоров, ни к чему хорошему они не привели и не могли привести, к тому же он врезал мне (я боялся смещённой челюсти). Место удара до сих пор болело, и я зашипел, когда он надавил на него большим пальцем, чтобы прижать к себе. Мы целовались горячо, больно, точь-в-точь как я сказал — не романтично, но охуенно, так, что в трусах мгновенно стало тесно.       В какой-то момент его рука оказалась там.       И я подумал, что это лучший момент, чтобы умереть — толкаясь в его кулак.       Мне никогда не было так хорошо. Я чувствовал скольжение внизу и то, как поджимается всё внутри, да и снаружи тоже — пальцы ног, рук, колени, потому что то, как он дрочил, заставляло натягиваться как струна и трястись словно в лихорадке. Ладонь Алтына была жаркой, влажной и узкой, она выжимала из меня дрожь и воздух, вынуждала стонать, хрипеть, извиваясь на простынях. Его бёдра были такими же горячими — я провёл по ним кончиками пальцев и сжал его член сквозь бельё, а потом просунул туда ладонь и просто сжал. И нет, не противно. Я хотел взять его в рот и хорошенько отполировать языком.       Отабек застонал, а я растаял.       Сплёлся с ним в липкий клубок, не разбирая, где чьё.       Я хотел избавиться от Виктора. Я хотел, чтобы он выметался из моих мыслей нахрен. Я хотел вернуть ему всё, что он мне подарил в мои четырнадцать (его сперму в том числе; всю проглоченную или ту, что он закачивал в меня или ту, что на меня, блять, я хотел вернуть ему все прикосновения, завязать их в узел и бросить под дверь как мешок ненужных шмоток).       Я не хотел быть тем, кого он из меня сделал.       Алтын вылизывал моё тело как животное, слой за слоем, все места, где ко мне прикасался Виктор; он сдирал их зубами, заполняя пустоту собой. Голова болела, потому что металась по углам кровати, волосы заползали в рот, я дрожал как вне себя и в конце концов кончил так, что никакого «блять» не хватит, чтобы хоть как-нибудь это назвать. Просто выгнулся в его руках и заверещал как девчонка. Это было так громко, что Отабеку пришлось меня заткнуть.       Я хотел искусать эти губы в кровь. В конце концов, вычищая остатки его спермы из-под ногтей, я задумался и сказал.       — Нахуй агапэ, — Алтын лениво зашевелился под одеялом. — Я поставлю хорео сам.