Холодные окна

      Тренер сказал, о боже, что у тебя с лицом.       А я сказал, что нахуй мне не сдалось это его агапэ и вообще я всё придумаю сам. Не совсем так, конечно, — без «нахуй». Его глаза полезли на лоб.       — Сам? Не смеши меня, — он ухватил меня за подбородок и внимательно осмотрел синяк. — Ты что, подрался?       — Упал, — я отстранился; не хватало ещё, чтобы он заметил засосы; было бы смешно до усрачки. — До лета ещё много времени. Я всё успею, ок да?       — Чем тебе не нравится агапэ? — удивился тренер. — Его же поставил Никифоров.       Знал бы он, что загвоздка была именно в этом.       Весь танец был пропитан им насквозь, как какой-нибудь грязью или кислотой, так что я был просто обязан выкинуть его из головы и своей жизни, забыть его до последнего взмаха руки, разрушить и построить по-своему. Эта идея пришла ко мне вчера, и, клянусь, она была просто пиздецки гениальна. Отабек сказал, что я тупой и спятил, так что я просто послал его нахер — он никогда не понимал меня. Так же, как и я его (потому что этот человек — глубокий омут, закрытая дверь, настоящая брешь, которую нельзя просто взять и запросто прикрыть большим членом).       Алтын являлся каким-то сволочным феноменом — и больно, и хорошо, и одновременно просто никак. Я не знал, что он мне преподнесёт, поэтому понятия не имел, следовало ли от него избавиться, но до тех пор, пока он приносил хоть что-то приятное (секс, сон вдвоём, музыкальный плейлист), я был не против. Мне нравилось плыть по его течению.       И вот я стоял перед тренером, а он говорил «не смеши».       — Если не хочешь этот, я попрошу Лилию поставить тебе новый.       — Нет.       — Тогда давай придумаем вместе.       — Нет, — это начинало бесить; старый ты, сука, хрен, просто скажи мне да, неужели это настолько сложно.       — Юра, — устало вздохнул он. — Это так не работает. Ты слишком маленький.       Что ты вообще несёшь, промелькнуло у меня в голове, мой психологический возраст тысяча лет, я достаточно взрослый для того, чтобы мутить с парнями; один раз моё сердце остановилось, а мысли, с которыми я просыпался месяц назад, заставят тебя облысеть, так о каком маленьком идёт речь       Он сказал, что у меня не выйдет. Сказал, что при всём желании.       Жалко, подумал я, на него возлагались надежды. Пришлось положить на его мнение болт.       Мы с Кацуки встретились совершенно случайно. Наша команда осталась в гостинице ещё на пару дней, дожидаясь, когда пройдут остальные соревнования, а в последний день мне пришлось заглянуть в другой корпус. Там мне приспичило в туалет, и когда я зашёл внутрь, то столкнулся с ним. Лицом к лицу.       Кацуки испуганно отшатнулся назад — так, как будто боялся заразиться или испачкаться, а мне очень захотелось пошутить, мол, камон, придурок, мы с тобой соскочили с одного члена, так есть ли смысл. Я смотрел на него во все глаза: низкий и подтянутый, воняет Виктором и сиротливо жмётся к кафельной стенке, ну что за убогое убожество, сколько тебе годиков, блять, и кто кого должен бояться?       Я сделал шаг вперёд, а он миролюбиво выставил руки вперёд и неловко улыбнулся. Его английский был не очень.       — Послушай, может…       Может, поговорим нормально?       или Может, пошёл я нахуй?       или Может, присоединишься к нам как-нибудь?       Я схватил его за ворот футболки, притянул к себе и поцеловал, судорожно анализируя — губы мокрые, прохладные, скользкие, с привкусом суши, заказанных с доставкой в номер. Неприятное, мерзкое, тысячу раз использованное (а вдруг он сосал викторский член и не успел помыть язык с мылом? вот же гадость). Тело передо мной закоченело, а потом вздрогнуло так, будто жахнуло, и испуганно задрыгалось, пытаясь освободиться. Забавно, ведь он даже не попробовал оттолкнуть меня, чего уж говорить об ударить — просто затрясся, как осиновый лист, и неловко заелозил спиной по мёрзлому кафелю. Вот же ссыкло. На его месте Отабек бы отпиздил меня до смерти.       В конце концов наши губы разлепились с громким чмоком. Я внимательно посмотрел ему в лицо, перекошенное от удивления.       Вот он, предел викторовских мечтаний — глазки в кучку и мерзкие губы-суши.       — И что он в тебе нашёл? — буркнул я и ушёл, оставив его одного.       Просто катастрофически тупо. Я знал, Виктор любит его не за губы. И не за глазки. Он любит Кацуки за Кацуки.       Но я не хотел об этом думать.