Холодные окна

      На следующий день мы вылетели из Америки.       В самый последний момент внутри зародилось агрессивное желание оказаться забытым здесь; забывают ведь всякую херню, типа, не знаю, шарфик или сумочку, так почему бы им не забыть здесь меня. Клянусь, я не против. Там, через множество километров вдаль, меня ждал самый хуёвый в мире март, слякотный холод и куча безумных обязанностей (мне упорно казалось, что, останься я здесь, все они чудесным образом исчезнут). А я только-только начал просыпаться без мысли о том, куда я сейчас должен идти просто потому, что нужно (кому нужно — хз, но если они меня слышат, им лучше раскрыться, иначе вскроюсь я, обещаю).       Очередь на таможне была очень длинной. Я отстоял все ноги, очень хотел спать и надеялся, что мне удастся вздремнуть в самолёте — глаза чертовски слипались. Нет, не так. Они слипаались. они слипааались. слипааааааааались (примерно так, тягуче, как муха, утопающая в меду, и этой мухой оказался я). Голова была тяжёлой и норовила скатиться с плеч. Сидя на жёстком креслице в сеточку, я боялся прислоняться к спинке; железная и холодная (мурашки на загривке, мурашки по спине). Зарывшись в огромную толстовку, я сжался всем телом, превратившись в насупившегося воробья — такие сидят у нас на проводах, знаете, взглянешь — и сразу поймёшь, что с ними всё кончено, что помрут на днях, если не прямо сегодня. Мне всегда казалось, что их перья пропитаны болячками.       В конце концов я залип в телефоне, бездумно решая тесты по английскому. В последнее время я занимался очень усердно. В школе — на всех уроках с переменами, дома — на бумаге, и в кровати — по телефону. В моих планах было сдать огэ уже в апреле, досрочно, чтобы натрахаться с ним до лета, потому что там — очередной турнир, на котором я собирался танцевать неизвестно как (потом придумаю) и неизвестно в чём (потом подберу).       И вот сейчас, упорно стуча ногтём по непослушному сенсору, я вдруг понял, что кто-то впустил в зал зиму.       В носу защипало от холода, а кожа на костяшках немедленно потрескалась от мороза, и я хотел было возмутиться, что за херня включите тепло, но, подняв голову, убедился, что поймал очередной морок, ведь это была совсем не зима, о нет, в бесконечность раз хуже — надо мной возвышался Виктор.       И он был зол.       Я выдавил короткое «а» и закрутил головой по сторонам. Тренер сидел через несколько кресел от меня; никчёмное расстояние между нами внезапно возросло в километры (мне показалось, что он не услышит, прокричи я «На помощь!», а я был уверен что закричу, я нуждался в спасении уже сейчас). Виктор упёрся руками в бока, как недовольный папаша, и сказал: Юра.       Стало страшно. Я вжался в ледяную спинку, а спинка вжалась в позвоночник. Я не знал, что ему было нужно (и не хотел знать). Я не знал, почему он был зол. Я понимал только одно: от взгляда Виктора хотелось спрятаться. Куда угодно и даже на потолок.       — Пойдём, — он кивнул куда-то в сторону и сверкнул глазами. — Поговорим.       Поднимаясь на ватных ногах, я мысленно звал Отабека. Мы не виделись с того момента, как вышли из автобуса, и до этого было как-то похуй, но сейчас я нуждался в нём. Нуждался в его спине. Я нуждался в том, чтобы он схватил меня за руку, потянул на себя и сказал: «Не ходи за ним. Не ходи, если не хочешь».       Я не хотел. Но я шёл.       Мы остановились за первым углом, где нас могли видеть, но людей вокруг всё-таки не было. Ногам было сложно стоять. Виктор пытливо посмотрел на меня и скрестил руки на груди. Охренеть. Всего пару дней назад его радужка была на сто градусов теплее.       — Что ты ему сказал?       Я растерялся. Кому?       — Кому?..       — Юри, — выдохнул он, и всё встало на свои места. — Не строй из себя дурочку.       — Я… — я судорожно задышал; чтобы говорить, нужно дышать. — Ничего…       — Правда? — он стал на шаг ближе, и я почувствовал, что он припёр меня к стенке в прямом смысле этого слова; злой Виктор — это дико; он никогда не глядел… вот так. — Вчера он пришёл сам не свой. Абсолютно закрытый. Он молчал весь вечер. И он сказал, что встретил тебя. Тебя. — он повторил это намного тише; у меня задрожали губы. — Ты… говорил ему про нас?       Я обомлел. Вот открытие.       Кацуки не знал. Его благоверный трахал ребёнка. его благоверный сломал человеку жизнь. его благоверный был тем ещё ублюдком, но Кацуки ничего не знал. Иногда я спрашивал себя, как он, такой вообще-то-весь-правильный, закрыл глаза на все мудачества Виктора. Вот ответ. Всё это время на нём были очень розовые очки — и Виктор был бы рад, если бы его бойфренд не снимал их до конца жизни… кажется, я помог Кацуки припустить стёкла немного вниз. Я заскреб по стене в надежде прорыть лаз в свободу.       — Я просто…       засосал его.       «И что он в тебе нашёл?». Это было настолько палевно?       — Юра, — Виктор накренился вперёд; его пальцы впились мне в плечи, и я почувствовал, что умираю. — Ты можешь ответить или нет? Отвечай! Юра!       — Нет! — сердце испуганно зарвалось наружу, заболело, как тогда, закружилось; что-то помешало вдохнуть, — Не говорил! Я… — я задохнулся в попытках вытолкнуть ком из горла, но, кажется, он засел слишком плотно. Прижился. От взгляда ледянистых глаз напротив язык прилип к нёбу, и я бесполезно захлопал ртом, как рыба, желая лишь одного — чтобы он исчез.       Но Виктор не хотел исчезать.       Его ладони сползли на запястья и пережали все вены на них. Опустив взгляд на руки, я увидел, что пальцы дрожали так, что могли осыпаться ногти. Неужели ты, блять, не видишь? Я умоляюще посмотрел на него, повторяя про себя «Уйди!». Дай мне дышать, и если я выживу, буду согласен поговорить нормально. Я боюсь тебя, сукин ты сын. Так что уйди.       — Тогда что ты с ним сделал? — я в панике замотал головой, пытаясь вздохнуть, и он с силой встряхнул меня. — Ты что, язык проглотил?       — Юра?       Голос Отабека перекрыл все звуки вокруг. Он вывернул из-за угла, удивленно рассматривая картину — наши взгляды пересеклись, и это пробудило остатки иссякнувших сил. Мой последний импульс. Рывок. Я выскользнул из-под Виктора, пряча от него глаза, схватил Алтына за локоть и дал дёру. Ноги двигались неохотно. Посреди просторного зала было попросту некуда скрыться, а ведь всё, что мне было нужно сейчас, это тёмный и тесный угол. Отабек не пытался тормозить — послушно шёл следом, позволяя себя вести.       — Что случилось?       Я не ответил.       Я завалился в туалет и кинулся к одной из кабинок, чувствуя, что меня вот-вот вывернет наизнанку. Отбрасывая волосы с потного лба, навис над унитазом и зажмурился. Голос Виктора. Его взгляд и прикосновения — то, от чего я бежал, вдруг настигло меня скачком. Из-за него было тошно; из-за него кружилась голова; из-за него темнело в глазах; я был отравлен Виктором как первоклассным ядом, от близости с ним становилось плохо, совсем не по-человечески, так, как не бывает.       Озноб затанцевал между позвонками. Я задыхался в пустоту, чувствуя, как к горлу подступает желчь. Чужая рука вдруг легла на спину — ком, мешающий нормально дышать, внезапно лопнул, и я почувствовал, как легкие наполняются воздухом.       Голос Отабека напряженно зазвенел над ухом.       — Тебе плохо?       Я неопределённо замотал головой и выпрямился, наконец-то взглянув на него. Чёрные глаза растерянно бегали по лицу, не зная, за что зацепиться. Моё тело продолжало дрожать.       — Что с тобой? — снова спросил он, но не услышал ответа. — Пойдём.       Он осторожно вывел меня из кабинки, подталкивая в плечи, и остановил у раковин. Стена напротив была идеально зеркальной. Отвернулся. Меньше всего хотелось знать, на что я сейчас похож.       — Зачем ты искал меня? — тихо поинтересовался я.       — Твой переходник, — в голове было туманно, так что пришлось постараться, чтобы вспомнить, что это за херня. — Хотел вернуть обратно.       Всё, что касалось Алтына, было на девяносто процентов абсурдным.       — Потом вернешь, — я прикрыл глаза и начал медленно выходить из сознания. — Иди уже.       Шум воды из крана донёсся откуда-то издалека.       Широкая ладонь, блестящая от холодной воды, провела мне по лбу и зализала чёлку назад. Мышцы в ногах, сжатые до изнеможения, внезапно сдулись, растаяли, как сладкая вата на солнце — я неустойчиво зашатался на месте; твёрдые пальцы придержали меня за подбородок, а дальше — свежесть. Бриз. Всплеск. Рука, омытая прохладой, осторожно запорхала по моим щекам, и, наверное, это был единственный случай, когда он правда старался не делать больно. Я не думал, что он умеет быть таким нежным.       Сейчас он думает, что же со мной не так. И почему я такой проблемный. Ему не нравится возиться. Ему тоже мерзко с того, что я соткан из всего болезненного. Он тоже не понимает, почему я не могу быть нормальным. Знаю. И тоже не понимаю, почему.       — Он что-то сделал с тобой?       Я поднял глаза. Влажные пальцы продолжали поглаживать по щекам, а он пристально смотрел на меня, нахмурившись. Я был бы рад рассказать ему всё от начала до конца, до малейшей детали, честно, но вот беда, я сам не знал, что это было. Виктор просто накричал на меня, а потом что-то внутри не выдержало. Как мне это назвать? Истерика? Вместо ответа я поджал губы.       — Ненавижу, — и начал медленно откидываться назад; Отабек вернул меня к себе и завернул во всепоглощающее тепло. — Его. Ненавижу. Ненавижу.       Заново затрясло — не от страха, от лютой ненависти, но Алтын прекрасно справился и с этим — пропустил мои волосы между пальцев и запросто снял дрожь рукой, как снимают паутину со стен.