Холодные окна

      Ожидание результатов экзаменов как бомба замедленного действия. От того, взорвётся ли она, будет зависеть вся моя жизнь.       Я больше не ходил на уроки, но посещал ежедневные репетиции выпускного, против своей воли, конечно же. Программа была сложная — спой там, станцуй то, это, станцуй с этой, с той, со всеми. Большинство из номеров были страшно тупыми, неловкими, и превращали мероприятие в цирк без коней (конями были как раз-таки мы; нас даже не нужно было дрессировать ходить на задних копытах; как удобно).       Ещё был вальс. Моей парой в нём была Настя — мы с ней никогда не общались особо, только по делу, и то нехотя. Она была страшнее, чем вся моя жизнь. Никогда не поддерживал идею о том, что все люди красивые. То есть, разуйте глаза, большинство просто уроды стрёмные, у них глаза на жопу сползают и нос смещается вправо, а вы всё бегаете вокруг них и кудахчете, мол, какой красивый, какой особенный, лицемеры ебаные. Я бы лишний раз на такого не взглянул. Я бы с таким не общался, не хамил бы ему и в лицо ничего обидного не сказал бы, наверное, но мне было бы неприятно и мерзко, как было мерзко смотреть на кривые зубы этой Насти, на её сраную горбинку на носу — а она была больше Эвереста. Мне в ней вообще ничего не нравилось. Танцевать с Настей было адом ебаным, в процессе я только и мог, что глядеть себе под ноги. У неё были потные ладони — широкие, с короткими пальцами, немного больше моих.       Правда, человеком она оказалась нормальным. В первый день староста скрупулёзно объясняла нам танец — положи руку джентльмену на плечо, положи руку даме на талию (может, мне сразу ей между ног засунуть, хотелось огрызнуться мне). На второй день, во время перерыва, я отсел в самый дальний угол. Хореографический зал был большим и обвешенным зеркалами; куда бы я ни взглянул, всюду было моё лицо. Я смотрел на него и думал, что с человеком с вот таким вот еблом я бы точно не смог общаться. Хорошо, что я вижу себя только в зеркале, и никогда — со стороны (хотя мне даже от отражения было тошно иногда, так плохо, что хотелось разбить, как в фильмах).       Данила Поперечный на своём стэндапе как-то раз сболтнул, что в зеркало никогда не вглядывался, а если бы вглядывался, если бы замечал каждый прыщ и веснушку, то точно огорчился бы. Я с ним согласился, но себя разглядывать не перестал — особая стадия мазохизма. Смотрел, зачастую подолгу, пытаясь понять, что же здесь не так. У меня ресницы светлые, но пиздец длинные, даже на нижнем веке. Я их иногда вырывал. Ногтями подцеплял и вырывал, чтобы не торчали, как у девки какой-нибудь. И вот сейчас, смотря в зеркало, я чувствовал что-то неприятное.       Именно в этот момент ко мне подсела Настя.       — Ты вот хочешь со мной танцевать?       — Нет, — ответил я. — Ты страшная.       — А ты вообще на девчонку похож, — я поджал губы; дрянь знает, на что надавить, — И низкий ещё. Так что я тоже желанием не горю.       — И что ты предлагаешь?       — Будем прогуливать.       — Староста нас выебет.       — Ну и пусть ебёт, — пожала плечами она. — Не выучим танец, не сможем выступать, она нас на танцпол не пустит, чтобы класс не позорили. Выбора не будет, — пожевала нижнюю губу, — Так что, лады?       — Ага, — я отвесил ей слабую пятюню.       — Тогда давай слиняем, пока не заметили.       Мы выскользнули из зала в коридор, а после выбежали на улицу. Май подходил к концу, постепенно приходило тепло. Такое мягкое и ненавязчивое. Куртка, которую я всегда таскал с собой, была нужна через раз. В этот раз я вообще не забирал её из гардеробной — обойдусь, не обмёрзну, ведь сейчас даже в футболке жарко. Мы вместе дошли до ворот из школы в полном молчании. Под конец я сказал: «На следующую не приходим. Пока» и ушёл в сторону остановки.       С Настей оказалось до охуения просто, а я таких людей любил.       Жаль, что страшная.       В последний выходной весны я не выдержал и снова записался к психологу.       К тому времени сон совсем сошёл на нет. Кровать была слишком жёсткая или слишком мягкая, за её пределами или слишком холодно или слишком жарко, гул машин за окном слышался с каждой ночью всё громче, а иногда становилось тихо, так, что мешало спать собственное сердцебиение. Оно отдавалось в ушах. По утрам я видел странные синие круги, летающие по комнате; они плавали в воздухе и размножались как бактерии. Я пытался поймать их в кулак, но они чудным образом всегда успевали выбраться.       Потом я случайно выдрал себе ноготь. Зубами. Это случилось незаметно. Я грыз его, сидя в ванной, с щепетильностью регулируя воду на идеально горячую. Грыз и грыз, скоблил клыками, думая о какой-то херне, а потом в воду капнула кровь. Внимательно осмотрев ноготь, я заметил, что он вроде как держится на соплях, шатается. Прикусил и выдрал. А после подумал, что нет, это как-то ненормально, мало мне других проблем, а теперь вот это. Что, если я остальные девять вырву? По одному ногтю в день. Я буду как больной (себя я больным никогда не называл, даже отрицал, но в глубине души знал, что это от большого нежелания себе признаться).       Так что я снял с банкомата ещё немного денег. Дедушке сказал, что на шмот, а сам поехал на приём. Он по-прежнему не должен был знать ничего.       В этот раз я даже говорил. Может, это потому, что сам психолог оказался нормальным — предложила кофе, чай, завела беседу, а потом я сам не заметил, как начал рассказывать всё. Про то, как плохо сплю, про то, какие мысли у меня порой странные, как я всех иногда ненавижу, как меня всё не устраивает, как больно иногда бывает, и морально, и физически. Рассказал, какие у меня противоречивые чувства, что рвение жить граничит с не менее крепким рвением помереть побыстрее. Что я сентиментальный, что любое чувство до размера слона раздувается, а потом лопается, и на его место встаёт холодное ничего. Я расписал ей всё, не глядя в глаза. Моя болтовня заняла примерно половину сеанса. Психолог сказала, что не видит полной картины и попросила рассказать всё-всё-всё.       Я поскрёб ногтями коленки. Там, где было залеплено пластырем, немедленно разразилась боль.       — Вы храните тайны клиентов?       — Конечно, — улыбнулась она.       — Даже если я скажу что-то такое, что не совсем законно, — улыбка её чуть ослабла. — То, что считается ненормальным и о чём лучше бы рассказать полиции, но… — она стала серьёзней; выпрямила спину и посмотрела в меня, не моргая. — Если я попрошу не сообщать никуда…       — Разумеется, — она поёрзала на кресле и, упершись локтями в стол, напряжённо склонилась вперёд. — Я никому ничего не расскажу.       Я открыл рот и подумал о Викторе. Его лицо всплыло перед глазами — как живое. Я почувствовал, как язык закручивается в трубочку и завязывается морским узлом. Чтоб меня.       — Хорошо, — голос слегка охрип.       — Итак, — она сцепила руки в замок; уставилась пристально. — Ничего не хочешь рассказать?       — Нет, — немного помявшись, ответил я.       — Точно?       — Да, — уже увереннее.       — Тогда зачем ты спрашивал?       — Интересно было, — я нервно заерзал на стуле; она улыбнулась.       — Ты говорил так, как будто держал в голове какой-то конкретный случай. И я уверена, что ты чего-то не договариваешь, — я прикусил губу. — Не хочешь говорить об этом? — помотал головой. — Не хочешь или тебя заставляют?       Если быть честным, Виктор бы вряд ли погладил меня по головке, разболтай я всё. Но сейчас дело было именно в моём желании. Я снова качнул головой и сказал:       — Не хочу. Не сегодня.       — Хорошо, — она оторвалась от меня. Поклацала по клавишам ноутбука, печатая мой рецепт; всё-таки в некоторых вещах я был разборчивым — ни за что не пошёл бы в какую-нибудь шарашкину контору, потому что понимал, мне нужна была настоящая, чтоб её, помощь, та, которую может дать только специалист. Здесь было много специалистов; у них, в свою очередь, были ноутбуки с планшетами и восьмой айфон на столе.       Я подглядел в монитор, пробегаясь глазами по строчкам. Ох, блять.       — «депрессия»?..       Она кивнула.       — Я выпишу кое-какие антидепрессанты, но ты должен обязательно пройти мой курс. Приходи завтра или послезавтра. Мы с тобой ещё не выяснили причину. Поэтому я надеюсь, что ты всё-таки расскажешь мне всё.       — Ладно, — соврал я. — Тогда до встречи, — и ушёл, уверенный, что никогда не вернусь сюда.       Депрессия.       Я так её боялся. Спрашивая себя, не депрессия ли это, всегда отмахивался и убеждал: да нет, ты придумываешь, чтобы себя жальче стало, ведь это так удобно — страдать от депрессии. Сейчас каждый второй придумывает себе что-то такое. «Не драматизируй» — если бы этого не говорил себе я, это сказал бы кто-нибудь ещё. Не драматизируй. Депрессия — это страшнее, чем вот это вот всё твоё. Сейчас я был в растерянности. Депрессия. Депрессия. Депрессия.       Сразу после приёма я пошёл в аптеку и купил самый сильный антидепрессант из предложенных в списке. Вскрыл упаковку, не успев доехать до дома — любопытство взяло верх. Помимо двух пачек нежно-розовых пилюль я выскреб из упаковки инструкцию, развернул на ладонях и быстро прочёл, задержавшись на побочных эффектах.       Сухость во рту, кожная сыпь, отеки. Головная боль.       Бессонница, тревожность — странно, я думал, антидепрессанты созданы для того, чтобы лечить тревожность, а не способствовать ей.       Аритмия — а вот это серьёзно. Я попытался сопоставить своё сердце с аритмией и в итоге решил подбирать дозу осторожно. Жить хотелось — по крайней мере, до летнего соревнования, а там… в зависимости от ситуации.       Может быть, думал я, прислонившись лбом к грязному стеклу, может быть, если препарат не подействует, а я просру первое место, может быть, я действительно выпрыгну из окна. Я думал о самоубийстве лениво, не так часто, как зимой, и не так… радикально. Тогда я был готов на всё. Спрыгнуть с карниза, вскрыть вены, повеситься в прихожей, броситься под машину — с радостью, да хоть щас. Только на это не хватало сил, вся суицидальная грязь существовала только в моей голове и никогда не выходила за пределы. Тогда я хотел умереть от выгрызающей всё внутри боли, сейчас — от того, что устал. Может, поэтому не было страха? Или не поэтому. Всё так нелогично и берётся как будто из ничего (живу с этим ощущением уже полгода и всё никак не могу привыкнуть, насколько необъяснимыми бывают вещи).       Я поскрёб по поручню и стиснул зубы — место оторванного ногтя зудело. Пластырь плохо держался на пальце, пропуская кровь.       Суицид.       Я встряхнулся.       Нет. Это очень плохие мысли. И я надеялся, что какой-нибудь пароксетин поможет мне их устранить (глупо надеяться на какие-то тупые таблетки, но).       Возвращаться к сеансам я не планировал — она сказала, что мы должны найти корень зла, но я-то прекрасно знал, что этим корнем был Виктор, только обсуждать это не собирался. Это слишком личное. Я не хотел об этом говорить — ни с кем; ни с психологом, ни с Отабеком, ни даже с самим собой. Было бы классно, если бы о нас никто не знал (и ещё лучше, если бы «мы» вообще не случались). Ледовый король и его четырнадцатилетний парень — такая правда любому бы мозг свернула. Такую правду за зубами удержать трудно.       Но я удержу.