Холодные окна

      Вскоре стало известно, что я затащил языки и обществознание на отлично. Меньше баллов, чем требовалось для пятёрки, не было нигде; наверное, для кого-то это могло звучать потрясающе. Дедушка выдохнул с облегчением, а я, наоборот, напрягся: не может быть, чтобы всё было так хорошо, ведь это ещё не конец, впереди математика, а её я писал не совсем здоровым (то есть нет, так: совсем не здоровым; в тот день я не знал, на чём уместнее сконцентрироваться — на боли в груди или на том, чему равны икс и игрек).       Так или иначе, было решено устроить небольшой праздник — мы купили сок и торт. Как и в день рождения, кусок сладкого в горло не лез. Я ощупывал в кармане антидепрессанты — пальцами сквозь ткань штанов.       Пачка хрустела. Похрустывала.       Я не был уверен, что таблетки помогали, потому что прошло полторы недели с начала приёма, а еда была по-прежнему пресна на вкус и сон не приходил. И вся херня. Зато исчезла тревожность; по крайней мере, она была заглушена до минимума. Ножи, спрятанные в брюхо подушки. Попробуй прилечь — проткнёшь себе глаз или ещё что-нибудь… возможно, это лекарство имело накопительный эффект или вроде того, но в инструкции об этом не было ни слова.       На следующее утро я собрался на очередную репетицию совместных плясок. Всегда было интересно, не тошно ли нашей старосте с собственного энтузиазма, с которым она уговаривала меня танцевать под дабстеб и прочую хуйню, которую приличный человек никогда в свой плейлист не включит. Но она включила. И каждый день выносила мне мозг одинаково. Ты же танцор, Юра. Я фигурист. Какая разница, ты же все равно танцуешь. Тогда организуй мне каток в школьном дворе, и я, так уж и быть, отпляшу по полной.       Ещё я узнал, что там будет пресса. Пара журналистов точно. В этот же день в Интернете появится статья про выпускной Юрочки Плисецкого. В жизни не встречал людей, которые реально интересуются жизнью таких, как я, но, видимо, кому-то это было нужно.       Я вышел в подъезд, спустился на первый этаж, толкнул железную дверь — и впечатался в чьё-то громоздкое тело.       — Привет.       — О, — я поднял глаза, рассматривая лицо Отабека, тёмное в подъездной тени. — Ооо. Привет.       — Куда идёшь?       — Да так. Никуда, — решение не идти в школу было принято почти мгновенно; бояться старосты было нечего («Выебет», — прозвучал в голове девчачий голос. «Сто пудов выебет, ну, типа, и пусть»). От него пахло горячим и пряным-непонятно-чем. Пахло востоком. Мы стояли прямо в дверях; я всерьёз задумался: выйти наружу, как нормальный человек, или затащить его в подъездную сырость и засосать. В этот момент за спиной кто-то негромко кашлянул. Я обернулся и позволил незнакомой женщине выйти, вышел следом за ней, а про себя подумал: «Сука».       — Давно вернулся? — мы пошли по тенистой дорожке, огибая каждую дырку в асфальте.       — Сегодня.       Я попробовал подсчитать — с начала «сегодня» прошло всего восемь часов. Исключим дорогу из аэропорта (и всякие таможенные дела), тогда получится, что он прибыл в Москву до шести. И сейчас он здесь. Какая честь. Тайком скосив глаза, я оглядел Алтына с ног до головы — чёрные джинсы, красная футболка, косуха; всё это до ряби в глазах знакомое. Он зимой в том же самом ходил, разве только не в футболке, а в свитере — тоже красном, с удушливым воротником. Совсем не меняется. Как будто у него один гардероб на всю жизнь. В этот момент Алтын повернулся ко мне; я поспешил отвести взгляд.       — Классная стрижка.       — А? Да, — рука невольно взметнулась к голове, пригладив коротко подстриженные пряди. Как-то раз, не помню точно, когда, я шёл мимо парикмахерской, а после сам не заметил, как зашёл в внутрь. С каждым упавшим волоском становилось легче. Локоны падали на пол — светлые, пшеничные, даже на вид мягкие. Я наблюдал, как их сметают в дальний угол, и поражался тому, насколько они были грязными — все в отпечатках викторовских пальцев, в его кожном жире, въевшемся в них давно (он любил наматывать на кулак и тянуть). Я словно избавился от шрама — большого, поперёк всего.       Помимо этого я упивался мыслью о том, что это приведёт Милу в ярость — она обожала заплетать мне дурацкие косички, а сейчас моих волос могло хватить лишь на один маленький хвостик. Я покрутил светлую прядку между пальцев. Глаза Отабека беспорядочно бегали по моему лицу.       — Быстро ты вернулся.       — Полтора месяца прошло, — хмыкнул он.       — Я думал, ты задержишься подольше. У тебя же тоже экзамены. Ещё и турнир на носу, — Отабек тяжело вздохнул и вдруг посмотрел куда-то в сторону. Губы поджал. Нахмурился. И я нахмурился вместе с ним. — Что-то не так?       — Эм, — он неловко засунул руки в карманы и прикусил губу. — Нет, всё нормально.       Врать он не умел, но я решил не докапываться.       — Как скажешь.       — А ты как будто не рад. Совсем не соскучился? — в его голосе проскальзывала насмешка, однако насмешкой это не было.       Скучал ли? Ну что тут сказать. Нет. Как-то не очень. Прости, я о тебе мало думал. Я сделал самое правдивое на свете лицо и напиздил:       — Времени не было на соскучился. Сам знаешь, Огэ, все дела.       — Точно. Как сдал? — он дошёл до припаркованного мотоцикла и протянул мне шлем.       — Почти всё на отлично… не знаю насчёт математики, — я задумчиво покрутил его в руках и напялил на голову; внутри было тесно и жарко; в ложбинке над верхней губой накапливался солёный пот. — Думаю, всё будет заебись.       Сквозь идеально прозрачное стекло было видно, как он поджал губы. Нет, что-то точно было неправильно. Отабек выглядел подавленным, а у меня — вот сюрприз — при одном взгляде на это в горле застревал склизкий ком, собственное настроение падало. Я фыркнул и побыстрее оседлал байк. Алтын никогда не отличался излишней жизнерадостностью, но сейчас выглядел уныло, будто он припёрся сюда прямиком с похорон своей любимой бабушки (а вдруг у него реально кто-то помер? о боже вот дерьмо). А мне не нужен был унылый парень — я себя спасти не могу, а кого-то второго подавно.       И всё же…       — Поехали в Вегас, — поерзал на сиденье я. — Возьмем Хэппи мил и сходим на Войну бесконечности, а потом купим пиццу или роллы. Классное будет свидание.       — Свидание? — его губы тронула лёгкая улыбка, и мне самому вдруг стало как-то спокойнее.       — А я как сказал? — он склонился, чтобы проверить, надёжно ли закреплён мой шлем. — Мы же всё ещё встречаемся?       — Да, — улыбка Алтына стала шире; видеть её было непривычно. Обычно он скалился.       — Ну вот и класс, — я покачал ногами, дожидаясь, когда он усядется передо мной.       Несмотря на то, что было всего лишь утро, лакированные бока мотоцикла успели нагреться (я вспомнил, что Отабек гонял на байке ещё зимой, тогда, когда это в принципе было опасно и запрещено; подумал, что тогда мы могли запросто разбиться). Его куртка тоже была тёплой. Скоро она будет горячей — чёрное нагревается быстро. Кто вообще носит косухи в такую жару? У Алтына хорошее тело — очень жёсткое, и в то же время мягкое. Упругое. Я обвил его руками и по привычке засунул руки в карманы — в правом оказались ключи и телефон. В левом — упаковка сигарет. Я поскрёб ногтём глянцевый картон и поморщился.       Ненавижу сигареты. Ни за что не поцелую его.       Я правда не скучал.       Даже не думал. Прекрасным пунктиком Алтына было то, что его присутствие ощущалось ровно так же, как и его отсутствие. Когда его не было рядом, меня не посещало чувство неправильного. «Где-то там» не скребло. Я не вспоминал о нём почти никогда, за исключением чего-то житейского — когда кто-то в компании заводил о нём разговор или когда его имя мелькало в интернете в колонке спортивных новостей и топов. От этого было не сбежать, но я сбегать не пытался, потому что было, грубо говоря, похуй. Я просто знал, что он существует, близко или далеко — неважно. Очередной стереотип об отношениях с грохотом рушился об наши спины.       Без него мне жилось нормально, за исключением тех дней, когда хотелось секса.       Трахаться с Отабеком и представлять, как мы трахаемся, вещи до абсурда полярные. Трахал он больно, местами неумело, это заставляло меня задуматься о том, какой я у него по счёту. Алтыну восемнадцать. Это наводило на мысли, что я вполне мог оказаться вторым или третьим. Во время секса он был жестоким, ни о чём, кроме своего члена, не думал и целовал меня для себя. Синяки после его хватки оставались жуткие, такие чёрные, на рёбрах, на шее, на заднице, а я был не тем человеком, которого эта хрень заводила. На самом деле, я был не против чего-то менее животного. Чего-то горячего и исключительно приятного. Безболезненного. И каждый раз, когда я смотрел на его тело, пружинящее на льду, то всегда представлял что-то сладкое — такое, что, наверное, у него в природе не заложено.       В тот день я заперся ванной, включил воду, чтобы заглушить все звуки, и представлял себе его вдоволь — мне было нужно. В то время я чувствовал себя просто отвратительно, я уставал, загонялся, не видел выхода из той жопы, в которую сам себя загнал. Так что мне правда было нужно — опустошить переполненную голову, разрядиться, чтобы всю эту дрянь, что так много времени копилась, выплеснуть наружу. Я устал от кнута и хотел угостить себя пряником. Я дрочил, представляя его. Высокий, сексуальный на все двести, он даже моргал по-особенному, не так, как все (медленно, томно, как тигрище, притаившийся под раскалённым солнцем). У него большие руки и твёрдые ладони. У него подвижные пальцы. Я представлял их, заталкивая свои в себя и двигал так, как хотел, чтобы двигал он. Представлял, как он сжимает мой зад — сильно, но не больно, ещё — чтобы ладонь по мне прямо порхала, по груди, по животу, по шее. Чтобы вылизывал соски и двигался медленно, раскачиваясь, а потом — быстрее и быстрее, доводя до исступления. Я заткнул себя ладонью. По пальцам стекала слюна. Я задохнулся в руку и сжал посильнее член.       Если бы он трахался так, как в моих мечтах, я бы не выпускал его из постели, клянусь.       Макдак в Америке и правда был какой-то другой. Там он как будто бы лучше. В русских Макдональдсах был просто отвратительный Цезарь ролл, и я не понимал, зачем покупаю его раз за разом, если с каждой покупкой всё сильнее хотелось блевать. Как будто что-нибудь да изменится. Я надкусил всего кусочек и почувствовал, что вот оно, снова тошнит. Всё нормально, успокоило меня сознание, это потому, что Цезарь — говно, а не из-за чего-то там ещё (но таблетку всё-таки выпей, — вмешалось уже подсознание). Я прожевал лаваш, отметил — безвкусный. Вгляделся в листья салата, вымазанные в соусе, и решил, что доедать не буду.       Отабек на стульчике напротив довольно сметал всё с подноса. Сказал, что в последний раз ел ещё в самолёте, а это в который раз убедило меня в том, что он так спешил увидеться, что дома ничего не поел. Это первый вариант. Второй заключался в том, что в его доме попросту не было еды.       — Хочешь? — я протянул Цезарь, и он с готовностью забрал его; то ли из-за вкусного биг мака, то ли из-за билетов на войну бесконечности, лежащих у него в кармане, Алтын выглядел достаточно расслабленным — намного веселее, чем утром. Хорошо, отметил я, чувствуя лёгкое головокружение.       Это хорошо. Он расправился со своим обедом, а потом с моим, и только потом с подозрением взглянул мне в глаза.       — Что за фигня?       — Витамины, — я выдавил пилюлю на язык и запил её колой. Мысленно ударил себя — это уже третья за сегодня. Первую я выпил в три утра, когда не мог заснуть. Бессонница пожирала мозг, я был готов сожрать всё, лишь бы мои веки сомкнулись, и это даже чуть-чуть помогло — примерно через час я почувствовал, что засыпаю. Второй приём был согласован расписанием — прямо перед выходом на улицу. И вот сейчас.       Не превышать дозу, напомнил я себе. Аритмия и все дела. Тебе же этого не нужно. Лучше перестрессуй — плохо, зато жить будешь.       Тем не менее, тошнота постепенно прошла. Мы сходили на фильм — Война бесконечности стала лучшей частью нашего «свидания». За пять месяцев отношений свиданий у нас было немного, все они были какими-то скомканными и больше выглядели как простые посиделки после тренировок, плюс-минус несколько поцелуев, выбивающих из лёгких воздух. Так что в какой-то степени это свидание было первым… нормальным? Таким, какое случается у обычных влюблённых людей.       Но мы даже не влюблены. Просто нравимся друг другу.       На каком-то аномальном уровне.       После сеанса мы зашли в пиццерию на фуд-корте и заказали себе большую гавайскую, он — пиво, а я — коктейль (ну, знаете, это когда сок с пломбиром в блендере). Я смотрел, как Отабек выковыривает кусочки ананаса и недоумевал — каким мудаком нужно быть, чтобы не есть ананасы в пицце? Он подцеплял вилкой и перекидывал на мою половину, а я был совсем не против. В кои-то веки у меня действительно проснулся аппетит. Я наматывал плавленый сыр на язык, едва не мурча от наслаждения. С ходу не понять, чья эта заслуга — таблеток или хорошего фильма. А может, Отабека?       Я поднял на него глаза. Острые скулы. Острое всё. Кончик носа и щёки немного красные, на солнце обгоревшие (кажется, в Казахстане сейчас очень жарко, несмотря на то, что лето ещё не наступило). Родинка на левом виске, как маленькое кофейное зёрнышко, проведёшь языком — растворится. Горькая, наверное. Он пил пиво, залипнув в свой телефон, а потом вдруг поднял глаза на меня. Я не успел отвести взгляд и стойко вынес неловкую паузу.       — Что? — спросил он, вытягивая ноги под столиком. Ёб твою мать, подумал я, чувствуя, как он касается моих щиколоток своими, какие же они у него длинные…       — Ничего, — пожав плечами, я дожевал последний кусок пиццы и произнёс первое, что пришло. — Так как там твоё Егэ?       Это был неудачный вопрос. Его плечи опустились вниз, и сам он стал как будто бы немного меньше.       — Никак.       — ЕГЭ не может быть «никак».       — Никак, — повторил он, но быстро сдулся. — Плохо. Я завалил.       Я выгнул бровь. Серьёзно?       — Серьёзно?       Алтын развёл руками, как бы говоря: «Что есть, то есть», заставив меня стушеваться. Расстроенный — таким я его ещё не видел. Это звучало как нонсенс. Я вздохнул. Как только всё налаживается, он всегда выкидывает что-нибудь абсурдное, совсем для него непривычное, с толку сбивающее. Его выражение лица застало меня врасплох. И как мне себя повести? Мои пальцы озвучили дробь по столу.       — Значит, летний турнир…       Он покачал головой.       — Я не смогу участвовать, потому что буду готовиться к пересдаче.       — Тогда зачем ты вообще вернулся?       Я не рассчитывал на ответ «к тебе». И его не последовало.       — Я подрабатываю в Москве, — вот неожиданность; я смотрел на него, не моргая, и, наверное, впервые за столько времени понял, что ему неловко. — Последние полгода часто прогуливал из-за разъездов. Мой отпуск и так затянулся, а впереди ещё лето, пересдача… — он пожал плечами, нарочито равнодушно, но я прекрасно видел, что равнодушием тут даже не пахнет. — Кажется, меня скоро уволят нахрен.       Я прикусил губу, чувствуя, как щёки становятся горячими; наверное, я покраснел. От горечи или от злости, хрен знает, мне стало просто… неуютно. Отабек никогда не выглядел как человек, у которого есть проблемы. Даже так: он не выглядел так, как будто у него проблемы вообще могли быть — похуизм был прописан на его лице перманентным маркером, а внутри… а внутрь к нему я никогда не лез.       Он же твой бойфренд, сказало сознание. Бойфренд, Юра. А ты ни разу не спрашивал, как у него дела. Не позаботился. Но он споил меня, возразил здравый смысл. Споил и трахнул, хотя я просил прекратить. Два раза. Часто бил меня ни за что. Вёл себя чертовски грубо. И он стопроцентно меня не любит. Только ебёт время от времени. И то, что у него в личной жизни творится, не обязано меня волновать.       Я прижал пальцы к пульсирующим вискам. Помассировал, разгоняя боль.       Наше взаимное равнодушие начало выходить из равновесия.       — Эй, — он помахал у меня перед носом. Я с трудом разлепил глаза (когда они успели закрыться?) — Эй, ало. Смотри.       По ту сторону пиццерии начала собираться небольшая фанатская толпа. Я бросил взгляд на десяток прицеленных камер и спрятал лицо. Они ждут нашего взаимодействия — чтобы он положил свою ладонь на мою, поцеловал или разложил прямо на столике, они всему этому были бы рады. Вот ведь больные сучки. Строчат фанфики про наши трахи, но в тайне надеются, что трахать мы будем всё-таки не друг друга, а их. Лишь бы они не начали выжимать трусы прямо здесь. Отабек спрятал телефон в карман и пошёл оплачивать счёт, а я вдавил ладони в лицо и зажмурился вдобавок — почему девчонки так любят меня? Я же пиздец какой никакой. Некрасивый, меня даже милым назвать язык не поворачивается — одно лицо с выеденными глазницами и тело как у глиста. Не спорю, там были сухие мышцы (потому что каждый фигурист это в какой-то степени спортсмен), но так или иначе выглядело оно бледным и бескостным — как вообще на такое дрочить?       Хотя у Отабека встаёт.       Извращенец, подумал я, вылезая из-за стола вслед за ним. И они тоже извращенки. Я тоже — но уже по другим причинам.       Мы вырвались из пиццерии, избегая вопящей толпы, оббежали весь торговый центр, чтобы добраться до выхода незаметными, отчалили с парковки на мотоцикле и быстро добрались до дома. На часах было где-то семь. Небо стало синим, слегка темноватым, цветом с неглубокий пруд. И розовым — где-то на западе. Среди зелени во дворе было свежо и пахло почему-то дождём. Голова раскалывалась. Добравшись до подъезда, я прислонился лбом к железной двери, разглядывая облупившуюся серую краску. Под ней было черно. Запах железный. Сегодня было слишком много всего. Неожиданно захотелось спать. Я потёрся носом о холодное, наблюдая, как Алтын облокачивается на стену рядом и впивается в меня взглядом.       Интересно, что он видит в моих глазах? Наверное, отражение своих. У него они такие беспросветные (чёрные — потому что в них всё или потому, что ничего? дилемма). Он не просто глядел — разглядывал. С кончика моего уха на висок, с виска — лоб, переносица — глаза, дрожащие на них ресницы, крылышко носа, ямочка над верхней губой. Губы. Шея. Грудь. Его взгляд бегал всюду, но всегда возвращался к глазам. Я понял — он хочет запечатлеть момент. Я ему нравился. И это нравилось мне.       Я задержал дыхание — секунда, две, три, пять, десять. Сердце разгоняется.       Так не вовремя запиликала дверь. Я едва успел отскочить в сторону, чтобы выпустить выходящего. Придержал, дожидаясь, когда тот уйдёт подальше, вздохнул — момент упущен — и сделал шаг внутрь подъезда. Отабек зачем-то зашёл за мной. Лифт открылся сразу же. Перед тем, как зайти туда, я обернулся на него, решив закончить этот день на хорошей ноте.       — Ничёшное было свидание, — двери скоро закроются. — Ладно, пока.       — Пока, — прозвучало в ответ.       Я зашёл в кабинку и зажал кнопку своего этажа — лифт заскрипел, смыкаясь, но нога, обутая в знакомый ботинок, вдруг протиснулась внутрь, не позволяя ему закрыться. Отабек проскользнул ко мне, впечатывая в зеркало, и поцеловал так, что ноги подкосились за раз. Я запустил пальцы в жёсткие волосы, скребя бритый затылок ногтями. Какой же он всё-таки горячий — доводит кровь до кипения. Я жадно обвил руками широкие плечи, прижимая к себе — грудные клетки хрустели от близости.       Поцелуи Отабека — дикая сила. Они высасывают всё: и хорошее, и плохое, оставляют после себя только тяжесть в животе и лёгкость в голове. Он целовался грязно, как животное. А самое грязное заключалось в том, что я этому потакал. Нетерпеливо протолкнул язык ему в рот, чувствуя, как покрываюсь мурашками. Выдохнул. Привкус сигарет на дёснах — я пробежался по ним, вылизывая, вслушиваясь в сбившееся дыхание. Глаза Алтына были закрыты, а брови сведены к переносице. Я погладил его бритую щёку и вернул ладонь на затылок, надавливая. Этого мало. Нужно ещё. Больше.       Ближе. Я нахмурился, вдавливая свою грудь в его до предела. Ближе.       Выгнулся навстречу. Ещё ближе.       Ближе, говорю!       Двери лифта медленно разъехались (вот ведь блять, нужно было додуматься нажать кнопку «стоп», но мои руки были заняты совсем другим). Раздался удивлённый вздох. Не веря своим глазам, между раскрытыми дверями стоял дедушка. Мусорные пакеты выскользнули из его рук.