Холодные окна

      Я вцепился в его руку как в спасательный круг. А дедушка вцепился в меня. Выдернул. Я споткнулся на месте, выставил руки вперёд и почувствовал хватку на волосах. Ноги подкосились. Я стрельнул взглядом из-под локтя, чтобы увидеть лицо Отабека — растерянное. Его глаза бегали туда-сюда. Руки загребали воздух, как будто он не знал, куда их деть. Такого Алтына я видел впервые. Я смотрел на него всего миг, но запомнил этот кадр надолго.       — Иди, — процедил я сквозь зубы и не дал ему открыть рта. — Иди!       Затылок жгло. Крепкие пальцы держали волосы у корней и оборачивали их вокруг. Больно. Дедушка потянулся второй рукой к нему, пытаясь поймать, но Отабек опомнился и исчез на лестничной клетке. Шаги быстро отдалялись вниз. Внутри неприятно кольнуло: он бросил меня слишком быстро. Даже не попытался спасти, хотя это было несложно. Я забарахтался в чужих руках, мечтая ускользнуть вслед за ним, но дедушка обхватил поперёк шеи, утаскивая за собой. Хищники так тащат добычу, тоже за шею. Нога наугад лягнула что-то шуршащее, по полу разлетелся мусор. Шумно. Как его дыхание в затылок — горячее и хриплое. Разъярённое.       Он дотащил меня до квартиры и бесцеремонно пихнул в коридор. Пролетев несколько метров, я ударился обо что-то твёрдое, выдохнул — оно впилось между лопаток. На несколько секунд потемнело в глазах.       Поднимаясь на ноги, я попутно ощупал угол нашего платяного шкафа. Спина саднила. Я предчувствовал плохой разговор, сознание решило за меня: нужно уходить. Одновременно с этой мыслью в голову ворвался щелчок, и я мгновенно прозрел — входная дверь оказалась заперта. На все замки. Дедушка вжал меня в дерево, сжал плечи до синяков. Закричал:       — Да чем ты думаешь?!       Я сжался, мечтая выползти на свободу. Накрыл его руки своими чтобы убрать их с себя.       — Отпусти, — хватка стала слабее, и вскоре я почувствовал, как он отходит назад. Глаза дедушки метались как у сумасшедшего, как будто он пытался отыскать что-то на мне. Брови сведены к переносице. Вздутые вены на висках. Любой другой бы сказал, что он в гневе, но я бы сказал: ему больно. И от осознания, что причиной был я, мне тоже становилось больно.       В кармане затрезвонил телефон. Мелодия гудка мне ни о чём не говорила, но я понял, что звонит Отабек. Только он мог звонить именно сейчас. Я вытащил смартфон из кармана, вглядываясь в смутно знакомые цифры. Наверное, он хочет знать, в порядке ли я. Чёрт, нет. Я предчувствовал наихудший исход. Дедушка посмотрел на горящий экран и пожевал губы.       — Это он? — в его голосе сквозил холод. — Дай сюда, — я не успел опомниться, как телефон оказался в его руках.       — Нет! — запротестовал я. — Отдай.       Дедушка проигнорировал просьбу и ответил на звонок.        — Юра не хочет с тобой разговаривать, — захрипел он в трубку, а я заскрежетал зубами. — Не звони ему больше. И не приближайся к нему! Понял? Если ещё раз увижу рядом, то…       — Хватит! — не выдержал я и попытался отобрать телефон. — Верни обратно! — но дедушка был непреклонен. Я с горечью наблюдал, как последняя ниточка между мной и Алтыном скрылась в кармане его брюк. — Он ни в чём не виноват.       — Это он сделал тебя таким. Всё началось, когда вы встретились. Тогда, зимой, да? Тот приступ. Ты чуть не умер…       Я вспомнил. Тогда он напоил меня пивом и выебал. Сначала было очень хорошо. Потом — очень плохо. Помню, как вывалился из подъезда навзничь и позволил темноте поглотить себя. Здесь дедушка не ошибся — виноват был Алтын. Я прикусил губу от отчаяния.       — Не стоило оставлять тебя одного. Лучше бы ты продолжил заниматься с Никифоровым, — мне хотелось расхохотаться ему в лицо. — Что он с тобой сотворил? — дедушка продолжал наступать. — Что он успел с тобой сделать? Вы же ещё не…       — Нет! — в голове так некстати зашумело; я опёрся на стену, чувствуя, что могу упасть. — Мы вообще ничего не делали, — ложь лилась из меня потоком. — Сегодня было первое свидание.       — «Свидание!» — ахнул он. — Только послушай, что ты говоришь! «Свидание» с… с парнем… С ним. Ты ведь не такой! — слишком громко.       Он ничего не знает. Совсем ничего. Я проглотил целую тираду откровений. Правда обжигала горло и рвалась наружу сквозь стиснутые зубы. Я чувствовал себя таким беспомощным. Нуждался в поддержке. Больше всего на свете мне хотелось рассказать ему всё — сколько боли я скрывал все эти дни, зарываясь с головой в тетради, чтобы занять свои мысли, по ночам пялясь в потолок с плотно стиснутыми губами, чтобы не застонать ненароком. Сколько мыслей я сберегал, чтобы в свою очередь уберечь от этой хуйни его. Хотел плакать ему в плечо. Говорить, как мне плохо, вот конкретно сейчас — плохо. Я хотел, чтобы он меня крепко обнял. Сказал: я всё понимаю, ты ни в чём не виноват. Я всё ещё люблю тебя.       Но вместо того, чтобы высказаться, я поделил выдох по порциям. Выдохнул. Один. Два. Три. Спросил:       — Откуда тебе знать, какой я на самом деле?       — Потому что это я тебя воспитывал, — в его голосе сквозило отчаяние. — Воспитывал, как надо, а ты… Ты не должен был.       — Это никак не связано! Я просто… Я… — от слов, что я хотел прокричать, уже заплетался язык; я поелозил спиной по шкафу, медленно двигаясь к выходу в коридор. — Просто прими это!       — Принять — что?       Будет сложно. Я набрал в рот воздуха и посмотрел ему глаза.       — То, что я гей!       — Нет! — взвыл он и замахнулся; я инстинктивно зажмурился, ожидая удара, но его не последовало — дедушкин кулак завис в нескольких сантиметрах от моего лица; я разглядывал побелевшие костяшки и чувствовал себя преданным. — Замолчи! — велел он. Растерянный — и поэтому полный ярости.       — Почему?       — Потому что ты не такой! — дедушка сделал шаг ко мне, а я — от него. — Ты нормальный!       — Это… — я почувствовал, что говорю с трудом. Сердце колотилось так бешено, что не было слышно себя. — Это тоже нормально.       — Нет! — повторил он. — Это болезнь.       Нижняя губа задрожала. Так обидно. Так, блять, немыслимо. Я всего лишь хотел, чтобы он выслушал меня. Чтобы понял.       — Я не болен.       По крайней мере, не этим.       Я хотел, чтобы он отступил (хотя бы на полтона ниже или на шаг назад) — мне нужно было перевести дыхание. Он надавил слишком сильно и продолжал давить, постепенно загоняя в угол. Тревожность. В такой и двух слов не связать. Он давил так, что стены по бокам сужались. И дышать становилось нечем.       — Ты запутался, — уверенно произнёс дедушка, как будто успокаивая себя. — Это Он запутал тебя. Ох, Юра… зачем ты так? Ты делаешь мне больно. Если бы твоя мать только знала…       Камнем по голове. Подкрался со спины, ударил. Разбил. Со всего размаха. Вот так, беспощадно. От фантомной боли потемнело в глазах. Прожив с дедушкой бок о бок столько лет, я так и не успел понять, насколько он, оказывается, бывает жесток — по-настоящему жесток. Жестокость тоже бывает разной. Дедушка заговорил о ней. Я содрогнулся и сделал шаг вглубь коридора. Подумал: мне нужно отдохнуть, нужно отдышаться, нужно прийти в себя.       — Юра.       — Не надо, — пролепетал я внезапно осипшим голосом.       По шагам за спиной я догадался, что он идёт следом. За пять минут из самого дорогого человека он превратился в палача. Мой защитник обратился хищником. Тело чувствовало в нём угрозу. Боль. Плеть, от которой хотелось сбежать. В тишину, в одиночество. Туда, где никто не кричал, не давил на больное (на раны — пальцами, на сердце — словами). Нужно в вакуум — пожалуйста, всего на минуту…       — Мы ещё не закончили!       — Оставь меня в покое, — выдохнул я, пытаясь запереться в комнате, но он не позволил, ходя за мной попятам. Я прошёл гостиную по кругу, схватившись за голову. Тяжёлое дыхание преследовало затылок. Нет, умоляю. Только не сейчас. — Ну же, отстань от меня!       — Как ты со мной разговариваешь! — поразился дедушка и ухватил меня за локоть. Я забился. — Ты в конец испортился. Вот она, твоя благодарность за всё? Ты ненавидишь меня? Я так много сделал для тебя, а ты…       «Оказался геем»? Я утопал в его голосе. Он заполонял собой всё. Затекал в уши — до оглушительно громких сирен. Виски сдавило тянущей болью. Я напрягся.       Вырвался.       — Хватит за мной ходить! — наконец-то сорвался я, а вместе со мной и голос. — Ты ничего не знаешь! Ничего!       — Юра, — почти умоляюще произнёс он, выставляя руки вперёд. — Я просто хочу поговорить.       — Я тоже хочу просто поговорить, но ты не хочешь меня слушать! А тебя я уже наслушался, — прошептал я, пятясь по коридору.       — Юра! — его голос стал твёрже. — Иди сюда, — Дедушка вытянул руки, норовя схватить. Я не выдержал.       — Оставь меня в покое! Что тут непонятного, я же прошу: ОСТАВЬ! МЕНЯ! В ПОКОЕ!       На последних словах я заскочил в ванную комнату и закрылся с оглушительным хлопком. Повернул щеколду. В тот же момент дверь содрогнулась от глухого удара. Вместе с дверью затряслись мои плечи. Он не сделал бы ничего плохого, попытался убедить я себя, он бы меня не ударил (я вспомнил его кулак, едва не влетевший мне в челюсть). Он просто напуган. Он хочет понять, почему       почему я такой? Плохой? Гадкий? Он ненавидит меня?       — Открой. Открой немедленно!       Хотелось плакать навзрыд, но слёзы застревали в горле, скапливались, скатывались в желудок. Ты запутался. Я побился затылком об стену, чтобы голос в голове заткнулся. Но он продолжал. В конец испортился. Нет, всхлипнул я, пряча лицо в ладони. Замолчи! Так плохо. Зачем ты так? Ты делаешь мне больно.       Если б твоя мать только знала…       Это слишком, подумал я. Это невыносимо.       Если я терпел, сейчас моё терпение лопнуло. У всего есть свой предел. Даже у меня.       Судорожно проведя ладонями по холодному кафелю, я добрался до ванного шкафчика и распахнул до скрипа в дверцах. Разбрасывая ароматное мыло и шампуни, отыскал в глубине дедушкино лезвие для бритья. Вытянул вперёд руку, опираясь на раковину. Задержал дыхание. Это всё равно должно было случиться (удивительно то, что я продержался так долго). Я так сильно устал переживать… всю вот эту вот хрень, которую даже жизнью не назовёшь, сплошное выживание: с утра до поздней ночи, при условии, если получится сомкнуть глаза. Я слишком долго сопротивлялся неизбежному — а сопротивление отнимало так много сил…       Я так устал. Так устал. Устал. Устал. Устал.       Приложил лезвие к запястью и надавил. Потом сильнее. Кожа под него подминалась. Я подумал: нет, не так. Нужно быстро. Чтобы разом — и навсегда. Размахнулся и полоснул. Прочувствовал — совсем не больно. Зря боялся. Сначала было ничего на белоснежном запястье, затем на порезах выступила кровь, запузырилась над порозовевшей кожей, скопилась в капли и заструилась вниз. По ладони. По пальцам. В раковину. Я завороженно наблюдал, как красные полосы сливаются с бисером воды на эмали. Стекают в сток. Она не останавливалась. Сначала онемела рука, а потом я почувствовал, как онемение ползёт вверх по локтю.       Я скоро умру.       По позвоночнику заструился импульс. На затылке зашевелились волосы. Я испугался пустоты. Взять в руки лезвие очень просто, ждать смерти — намного сложнее.       Что же я наделал?       — Сука… — выругался я, пережимая порез, но кровь продолжала сочиться сквозь пальцы. Много. На какой-то момент мне показалось, что её уже не остановить. — О нет…       Я ещё не готов. Страх опутал с головы до ног, мешая мыслить. Смерть опустошала артерии. Сердце перепугано билось в груди, спрашивало: какого ты, блять, творишь? А я и сам не знал. Я врубил холодную воду и засунул руку под кран, второй обыскивая полку за полкой. Прокрутил в голове: жгут, дезинфекция, бинт. Наспех вытаскивая из джинсов ремень, я обернул его чуть пониже локтя, не уверенный, правильное ли это место, и затянул потуже. К тому времени вода в раковине окрасилась в красный. Запах железа въедался в нос и почему-то оседал на языке. Поджался низ живота. Замутило. Вылив на порез полфлакона перекиси водорода, я зашипел от жжения — свежая кровь запенилась, как раствор мыльных пузырей. Орудовать бинтом было сложно, учитывая, что мне ещё не приходилось обматывать порезанные вены. Руки дрожали. То ли от слабости, то ли от ужаса.       Тело становилось тяжёлым. Я замер.       Я опоздал? Я умираю?       Запаниковал. Нащупал в кармане таблетки — хорошо, что не переложил в рюкзак. Вытащил. Выдавил на ладонь целых три. Слишком много, но я был готов на всё, лишь бы избавиться от этого… чувства.       Проглотив пилюли, я запил их водой из-под крана. Ополоснул лицо. Потёр пульсирующие виски. Ополоснул. Потёр виски. Снова ополоснул. Жаль, что всего дерьма холодной водой не смоешь. Убедившись, что бинт держится прочно, я распустил жгут и присел на бортик ванной, а потом и вовсе медленно сполз в неё.       В тот момент, когда мне показалось, что умру… я тихо шмыгнул носом, чувствуя, как щиплет глаза. Такой трусливый. Испугался жизни. А потом испугался смерти. Что я вообще такое?       — Юра, — позвал голос дедушки, заставив меня поёжиться. — Милый. Всё в порядке?       Он звучал напряжённо, но не так враждебно, как до этого. Я проигнорировал его вопрос, потому что не знал, что ответить. Белый бинт постепенно становился розовым. Спустя минуту дедушка нервно подёргал ручку двери и гаркнул:       — Отлично! Вот и сиди там. Думай над своим поведением, — проворчал он.       Внезапно стало темно.       Я хапнул ртом воздух, испуганно озираясь по сторонам. Тьма навалилась на плечи одеялом. Только несколько секунд спустя до меня дошло, что дедушка выключил свет — переключатель находился по ту сторону стены. И пусть это не так больно, как его рука в моих волосах, это было не менее жестоко. Он знал, что я не переношу темноту. В ней мысли становились громче, а образы в голове — отчётливее. Я прочувствовал спиной холодный чугун ванной и поджал губы. Слишком темно. Я не мог разглядеть ничего вокруг, даже себя, и в какой-то момент мне померещилось, что тело и вовсе эфемерно. Ощупав по сторонам, различил бортик ванной и хрустящую шторку. Коснулся крана. С него крапали холодные капельки. Разбивались о дно слишком громко. Я всхлипнул. Слёзы по-прежнему не шли, хотя я был уверен, что после них пришло бы долгожданное опустошение.       Никогда не чувствовал себя таким одиноким.       Последние полгода я сражался за то, чтобы почувствовать себя счастливым. Хотя бы на секунду. Так долго выстраивал путь вперёд. По кирпичику. Чтобы в конце дороги наконец-то улыбнуться без натяжки. И дедушка был рядом. Он не делал ничего особенного, просто любил меня. Этого было достаточно. Мне казалось, что, имея его любовь, я смогу абсолютно всё, потому что быть любимым — это уже завидное счастье. Тогда я верил, что он будет любить меня, каким бы я ни был.       Вот она, твоя благодарность?       В конец испортился.       Я болезненно поморщился, подтягивая колени к груди. Чего ему не хватало? Я был, ни дать ни взять, идеальным внуком. Я не пил, не курил, не общался с плохой компанией. Не притаскивался домой обдолбанный, не воровал деньги на ночные тусовки. Я помогал ему с готовкой и уборкой, оплачивал половину купленной еды, чтобы не растрачивать его и без того скромную пенсию. Я не прогуливал уроки без ненадобности. Даже так, я всегда нагонял пропущенное. Я собрал столько медалей, сколько обычному мальчику не снилось, потому что хотел, чтобы он гордился мною — и он правда гордился. Он говорил: милый, дорогой, золотой.       Зачем ты так?       Ты делаешь мне больно.       Неужели того, что я гей, оказалось достаточно, чтобы он разочаровался во мне? Ему потребовалось так мало, чтобы возненавидеть меня.       Если б твоя мать только знала…       Я зажмурился, скомкав мокрую футболку на груди.       Если бы она знала… Она бы не сказала ничего плохого. Я был уверен. Она бы поддержала меня, как могла, и любила бы, как прежде. Любить меня у неё всегда получалось особенно хорошо. В любви ко мне ей попросту не было равных. Она не была виновата в том, что я вырос таким… отвратительным. Пустым. Чёрствым. Озлобленным на всех и вся. Это произошло не потому, что её не было (и в том, что её не стало, виноватой она тоже не была), просто… я просто вырос таким. От того, каким я стал, страдал только я. Если бы она знала, она бы не спросила «Почему?», а улыбнулась: «Я знаю».       Я не помнил, какими были её объятия, но знал, что мне было тепло. Я обхватил себя, сжал крепко, но не ощутил ни капельки того тепла, которым окружала меня она. Я редко вспоминал о маме. Последние несколько лет я мог не думать о ней неделями и говорить о случившемся с пустыми глазами. Но стоило действительно окунуться в прошлое...       Нет. Нельзя об этом думать, потому что… (я потёр глаза, понимая, что ресницы немного слиплись) у меня есть другие проблемы. В ушах звенели её пронзительные крики. Я поспешно потряс головой, чтобы избавиться от них. Прислушался. Там, в квартире, дотошно мяукал кот. Звенела посуда. Я же был заперт здесь (понимаю, что закрылся сам, но ведь меня сюда загнали). Выходить не хотелось. Тогда пришлось бы неизбежно говорить, но что говорить, я так и не придумал. Я не знал, как ему объяснить. Он жил со своим мировоззрением больше половины своей жизни, и как я вообще смогу пошатнуть его видение мира? Ему всегда будет мало доказательств.       Я хотел уйти. Просто… уйти. Но на это не хватило храбрости.       Постепенно навалилась сонливость. Таблетки начинали действовать. Прислонившись щекой к холодному, я прикрыл глаза. Губы были искусаны сплошь, оттого они сильно болели. Рана под бинтами чесалась и пульсировала.       Моя первая попытка самоубийства.