Холодные окна

      — Ну и что ты разлёгся?       Я протёр глаза и поморщился от тянущей боли. Спать в ванной, согнувшись пополам, оказалось крайне неудачным решением — суставы ныли, конечности затекли, а затылок, судя по всему, принял форму чугунного бортика. Мама закончила разгружать стиральную машинку, тяжело вздохнула и уперла руки в бока. Она была в махровом халатике цветом в несвежий апельсин, едва запахивающемся на её груди; бледные щиколотки утопали в мохнатых икеевских тапках. Пшеничные волосы, собранные в неряшливый хвост, спадали на лоб и уши, прикрывая бижутерию из diva.       Я смотрел на неё во все глаза, боясь пошевелиться. Эфемерна, но так близка, моргни — и мираж пропадёт. Она фыркнула.       — Вылезай давай, там же холодно, блин, и мокро, — не отводя взгляда, я зашевелился, но сесть прямо никак не удавалось; краешком глаза я взглянул на дверную щеколду. Задвинута. Приподнимаясь, оперся на больную руку и, охнув, скатился обратно в ванную. Мама усмехнулась. — Вот ты мне скажи, ты чего дурью маешься? Шестнадцатилетний лоб, такой большой, а до сих пор по ванным прячешься. У деда твоего, чтоб ты знал, тоже больное сердце.       В голове всплыли воспоминания о прошедшей ссоре. Я устало потёр глаза.       — Ты всё знаешь?       — А то. Он с тобой ещё мягко, — я вспомнил, как он швырнул меня об стенку, и слабо покачал головой. — Вот когда я домой отца твоего притащила — вот это был скандалище.       — Не… — голос дрогнул. — Не сравнивай его с папой.       — А что такого? Мужчины, они и в Африке мужчины. О боже! — она вытащила из корзины огромные вонючие трусы с потёртостями и брезгливо бросила их в барабан. — Какая гадость. Он такой неряха. Вот тебе совет, милый, не выходи замуж за мужчину, похожего на твоего папу. Взять твоего Бэка…       — Он не такой, — немного обиделся я, между тем пытаясь понять, что происходит. — И я не собираюсь за него замуж.       — Настанет время — захочешь. Но у вас нет будущего. Как и у нас с твоим папой.       О том, что мама имела в виду, оставалось только гадать. Она собрала мокрую одежду в таз и сдула засаленную прядку со лба. Я вытянул руку, обернутую в окровавленный бинт, и попробовал дотянуться до её спины, но чем сильнее я тянулся, тем недосягаемее она казалась (ванная три метра на три растянулась в бесконечный коридор). Дыхание сбилось. Я позвал.       — Мама.       — А? — она бросила взгляд из-за плеча, засыпая в стиралку порошок. — Ну чего?       — Я люблю тебя, — выпалил я, ожесточенно пытаясь подняться.       — И я тебя, — добродушно откликнулась она.       Стенки ванной стали скользкими, как будто их полили чем-то жирным. Я нервно забарахтался, пытаясь ухватиться за бортики, но руки соскальзали вниз раз за разом, а голые пятки елозили по дну, потеряв точку опоры. Как бы я ни пытался выбраться, всё равно оказывался на дне, барахтался, как муха, увязшая в масле. Где-то там, в глубине квартиры, хлопнула входная дверь, и мы разом повернули головы на шум. Странно — эта дверь всегда хлопает с одинаковым скрипом, но именно в этот раз хлопок показался мне каким-то особенным. Как будто бы эхом из прошлого. Мама прислушалась ко звукам и раздраженно выдохнула.       — Ну наконец-то, — пробормотала она, вытирая руки об халат. — Притащился. Наверняка пьяный вдрызг, а? Сейчас я ему…       Меня точно окатило водой. Я понял. Всё повторяется.       — Мама, — жалобно позвал я, — Не ходи. Он опять тебя убьет.       Она остановилась, готовая отпереть дверь, и обернулась через плечо. Улыбнулась.       — Конечно, убьёт. Это же сон, милый, а снам присуща цикличность, — я панически замотал головой, не оставляя попыток выкорабкаться. Если в этот раз успеть, если не дать ей выйти… я отчаянно застонал, со всех сил потянувшись к ней, чтобы схватить за рукав халата. По ту сторону двери что-то звякнуло, и спустя несколько секунд послышался пронзительный треск бьющегося в коридоре зеркала; мама возвела глаза к потолку, точно подсчитывая секунды, и хмыкнула. — Ну всё, мне пора. Не скучай, милый.       И, отперев дверь, ушла.       Я прижал руки к ушам, чтобы не слышать криков, но они ворвались в сознание, просочившись через кожу и рот, и затрезвонили сотней сирен. Голова от них раздувалась. Ладони вжались в виски, и я почувствовал, что скоро мой череп лопнет как арбуз. И стоило мне подумать, что больше не вынесу, как всё прекратилось. Стихли крики и звук ножа, входящий в горячую плоть.       Я приоткрыл глаза и снова почувствовал боль в затёкших местах. Под пальцами холодно. Я поскрёб ими, ощущая неровность ванной, и резко вскочил, озираясь по сторонам. Вокруг была по-прежнему темнота, но сейчас в ней можно было рассмотреть кроткие очертания раковины и шкафчика для всякой утвари. В дальнем углу белела стиральная машина. Реальность или сон во сне? Непонятно. Я выбрался из ванной, разминая конечности, аккуратно ощупал бинт на запястье — он держался неплотно, то и дело норовя развязаться. Я помял его между большим и указательным пальцем, почувствовал: влажная кровь. Ещё свежая. Возможно, она до сих пор вытекает, и если это так, то сколько мне осталось?       А может, я уже мёртв?       Меня передёрнуло.       Помер во сне от недостатка крови. Это объяснило бы тот странный сон — встреча одного мертвеца с другим. Если я умер, мне больше нечего бояться и не о чем переживать. Знаешь, а ведь неплохо.       Я прислушался к звукам в квартире — всё было тихо. Сейчас была ночь или утро. Или день. Не знаю, сколько я проспал (у меня не было телефона, я не мог посмотреть время; я вообще ничего без него не мог; если бы мне удалось заполучить его хотя бы на минуту, я знаю, что бы я сделал; позвонил бы Отабеку и попросил его вернуться за мной; сказал бы, забери меня отсюда, пожалуйста).       На стиралке лежала стопка чистой одежды. Я вытянул из неё свой свитер, ориентируясь на ощупь — он всегда был таким большим, тоненьким, немного шершавым. Колючим. Нужно было скрыть этот беспорядок на руке. Постоял, прислонившись лбом к двери, а потом бесшумно отодвинул щеколду и вышел.       Пахло вкусным.       В кастрюле остывала каша, в соседней доваривались сосиски. Я втянул запах еды, чтобы почувствовать, как сокращается желудок, выталкивая этот запах обратно.       — Ну слава богу, — я подскочил на месте, пряча запястье поглубже в рукав; дедушка вышел из-за спины, шаркая тапками. — Я уж думал, никогда не вылезешь… давай, садись.       Он улыбнулся, и эта улыбка — такая добрая, беззлобная! — на мгновение выбила из колеи. Я потоптался на месте, настороженно наблюдая: вот он вытаскивает из шкафчика глубокую тарелку и запускает в кашу половник, а потом звенит ложками-вилками, вздыхая себе в усы. Всё выглядит, как обычное утро, которое могло бы случиться вчера или позавчера. Сегодня всё должно было быть иначе, но дедушка вёл себя так, как будто ничего и не было.       Я тайком ощупал руку. Бинт определённо был на месте. Боль тоже.       Осторожно, сказал я себе, присаживаясь на краешек стула. Это может быть сон, а на самом деле ты всё ещё спишь в мокрой ванной, с каждым выдохом становясь мертвее.       — Ты вчера так и не поел, — озадаченно пробормотал дедушка, поставив завтрак передо мной, его ладони осторожно смахнули волосы с моего лба; он всмотрелся в меня. — Плохо выглядишь. Заболел, что ли? — грустно заметил он и погладил по голове. — Ешь-ка давай.       — Я не голодный.       — Хотя бы половинку!       Я вздохнул и съел пару ложек. Невкусно. И это не его, деда, вина; скорее всего, я съел слишком много таблеток, а они были горькими и приглушали вкус всего, что попадало в рот. Забавно, ведь раньше с этим отлично справлялась депрессия. С трудом проглотив прожёванное, я снова посмотрел на дедушку.       — Нам надо поговорить.       Он стоял спиной, моя посуду, и, казалось бы, даже не слушал. Я набрал побольше воздуха.       — Я имею в виду… вчера… — покусал губы, — Мы просто не поняли друг друга, наверное, поэтому…       — Не стоит, — он повернулся с улыбкой на лице. — Я понимаю тебя.       Как камень с плеч. Я выдохнул с облегчением.       — Правда?..       — Правда. А ты всё же ешь, — я засунул в рот ещё несколько ложек и быстро проглотил. — А потом собирайся.       Я напрягся.       — Куда?       — Узнаешь, — загадочно подмигнул он.       Это настораживало. Он мог повести меня в больницу или к психологу, хотя второе было чем-то из ряда фантастики. Дедушка не любил психологов, а психологию называл псевдонаукой. Поэтому я никогда не приносил домой справки, оставшиеся с сеансов, выкидывая их в урну на входе. Увидь он эти бумажки… Он бы не понял — он никогда меня не понимал, как оказалось. Пропасть, что разверзлась между нами вчера, продолжала расширяться.       Я съел ещё немного и выпил несколько стаканов воды, чтобы заглушить привкус чего-то непонятного на языке. Рука по привычке потянулась к карману с пилюлями, но здесь я остановил себя. Нельзя. И, если подумать, не так уж и необходимо. По крайней мере, дедушка всё ещё разговаривает со мной; я надеялся, что хуже не станет, хотя по закону жанра всё должно было быть именно так. Перед тем, как выйти на улицу, я вспомнил кое о чём.       — Верни телефон.       Он мягко посмотрел на меня и успокаивающе похлопал по плечу.       — Пожалуйста…       — Юра, — ласково прервал он. — Выходи на улицу.       Тогда я убедился: что-то было или должно было пойти не так. Я посмотрел на небо, виднеющееся из-под грязного стекла машины. Оно было покрыто пылью и разводами от дождя, небо за ним было серое, заполненное облаками. На улице и в салоне было жарко, душно, а в воздухе пахло влагой. Дождём. Я водил пальцем по окну, ожидая… не знаю, чего. Неизвестно, на что могло хватить его жестокости — а ничем иным, как жестокостью, то, что он творил, я назвать не мог. Почему он не мог послушать? Я бы убедил его, что всё в порядке, что я не пропащий, не больной вовсе, а нормальный парень, и что гей — не диагноз, и меня можно с этим принять. Если бы он правда любил, подумалось мне, он бы принял тебя без разговоров. Он бы не стал делать так больно.       Вскоре машина затормозила и припарковалась. Я выбрался из неё, покрутил головой и обмер. Вы, должно, быть, шутите.       Это была церковь. Я ошарашенно покосился на дедушку, как бы говоря: «Ты серьёзно?». Он улыбался… блять, он едва ли не светился от счастья, и вот, почему, оказывается…       — Закрой дверь, — я на автомате хлопнул дверцей машины. — Пойдём.       — Куда? То есть… туда?       Я не любил церкви. Срать на бога, дело не в нём и даже не в том, что никакого бога вообще не существует. Вся проблема заключалась в современной интерпретации религии, а массовое заселение городов церквями являлось её апогеем. Почему-то большинство людей не видят веру без церквей, которые, в свою очередь, являются решением коммерческим — духовностью там никогда не пахло, зато прилично разило деньгами и этими жуткими свечами. Последний раз я был в Казанском соборе в Петербурге — ездили туда на экскурсию в шестом классе. Мне тогда не понравилось, как выглядели прихожане — в церквях они всегда до мурашек по коже серьёзные, очень кроткие, пресмыкающиеся (взгляд в пол и губы — в икону, и шёпот — надрыв). Никогда не знал, как себя вести. Смотришь на них — и страшно, и жалко почему-то.       И вот сейчас… Зачем всё это? Я сделал крохотный шаг назад.       — Зачем?       — Затем, что это тебе поможет.       — Это издевательство, а не помощь! — не сдержался я; дедушка зашипел.       — Тш-ш! Люди смотрят.       — Ты не тем помогаешь! — продолжал буйствовать я, отходя всё дальше. — Мне нужно не это.       — Я понимаю…       — Ты ничего не понимаешь!       — Понимаю, что ты запутался, — терпеливо продолжил он. — Сбился с пути. Но если ты попросишь… если раскаешься, тебя наставят на верный путь.       У меня задрожали губы. Как он может говорить обо мне… так? Как о преступнике.       — Я ни о чём не жалею.       — А нужно.       — Хватит! — я постучал по корпусу машины. — Я хочу домой. Пожалуйста, деда, поехали домой, давай поговорим наедине, без вмешательства бога и без вот этого всего… — как он не понимает? — Почему ты не хочешь послушать?       — Потому что ты несёшь бред! — нахмурился он. — Ты думаешь, что хочешь донести правду, но это правда только для тебя, а не для… всех. То, что ты такой… это не принято. Не оправдывай свою ненормальность, — каждое его слово вбивалось меня как гвоздь в крышку гроба. — Почему ты не хочешь вылечиться?       — Потому что я нормальный.       — Нет, ты Ненормальный. Ты болен.       — Я не…       — Нет, — вдруг отрезал он. — Мой внук не может быть педиком.       Я задержал дыхание, чувствуя, как что-то внутри ломается — рушится бетонными блоками, сокрушительно и безвозвратно, последняя опора, удерживающая небо надо мной. Как так получилось, что самый лучший человек в мире буквально за две минуты перестал быть для меня таковым? И всё моё доверие к нему… Я сглотнул очередной ком.       — Почему ты такой? — он помотал головой.       — Это ты почему такой? — и поглядел в глаза. — За что ты такой?       Хруст — разлом.       Я сделал шаг назад, а потом ещё и ещё. Ещё. Оступился — тротуар.       Развернулся и пошёл. Потом побежал, оглушенный собственным пульсом, барабанящим в голове. Побежал сквозь машины, людей, не поднимая глаз. Побежал от него, как от чумы, хватая ртом влажный воздух. Его слова были гадкими — я хотел исчезнуть, лишь бы никогда не слышать. За что ты такой? За какие муки я ему достался, такой… педик? Его внук не может быть педиком, значит, я ему больше не внук. Я — прокажённый. Не обращая внимания на его крики, я бежал вперёд, лишь бы подальше. Не хочу говорить с человеком, который поставил на мне крест больного.       Все это было ничем иным, как попыткой сбежать от летящего в спину ножа.       Я исчез в стороне, противоположной от дома, свернул с многолюдной улицы вглубь двориков и перешёл на шаг, чувствуя, как сердце от бега разрывается, как нещадно щиплет глаза — невозможно держать открытыми. Остановился и усердно потёр их ладошками, царапаясь об ресницы.       С этого дня мой дом перестал быть Домом. Я больше не мог в него вернуться — только не сегодня. И, возможно, не завтра. Я слепо шёл вперёд, как потерянный ребёнок, растирая глаза до боли, но не чувствовал в них ни грамма слёз, и эта долбаная неспособность заплакать угнетала ещё сильнее — непролитое накапливалось, стекало в сердце, соленое, пощипывало, заполняло лёгкие. Я в этих слезах захлёбывался и тонул.       Снова хотелось напиться, но в карманах не было ни гроша, ни телефона. Пусто. Да я и сам по себе был каким-то с непривычки пустым. Я не мог жить в одной квартире с человеком, который доставлял мне столько дискомфорта (а я прекрасно помнил, как с ним было хорошо и уютно, и то, сколько боли он причинял теперь, делало всё это нетерпимым). Я шёл, сжав губы, сжав руки в кулаки, сжав сердце. Шёл в никуда, потому что Дома больше не было. В этом мире больше не оставалось такого места, которое могло бы меня защитить.       Или же все-таки было?       Я притормозил. На нос упала тяжёлая холодная капля, а за ней ещё одна — на щеку. Покатилась вниз, на язык. Небо было темное и опускалось к земле как никогда низко — подними ладонь и зачерпни горстку клубящейся дымки. Волосы быстро намокли и прилипли ко лбу — я зачесал их назад, подставляя пульсирующие виски под ливень.       Дом Отабека находился далеко, но времени у меня было много. Я не знал точного адреса, но представлял, где он примерно находится — станция метро такая-то, торговый центр такой-то, спортзал (я ходил туда какое-то время по абонементу, который мне подарила Мила). У него была новостройка с большим окнами. Визуальная память, хуле. Я вздохнул — по крайней мере, у меня появилась цель, к которой надо идти. Час или два.       Отабек не обязан был меня принимать — в конце концов, кто я такой, чтобы он бегал вокруг меня? бойфренд? пф, в нашем случае это слово имеет последнюю ценность. И всё-таки я надеялся, что он меня не выгонит, ведь даже у такого мудака, как он, должен быть какой-то предел (…я прав?). Уж не знаю, мне в голову взбрёл этот бред — сбежать к своему парню после самого ужасного в мире каминг-аута. Самая настоящая гей-драма, которая заслужила бы Оскар; жаль, в этой стране её бы не допустили к показу. Гей-драма? Я шмыгнул. Если бы я был киноформатом, это был бы артхаус. Снятый непонятно и криво, немного по-Аронофски, с хуёвой цветокоррекцией и героем, чей актёр — прыщавый подросток, которого выперли из актёрского за прогулы. В моём артхаусе сценарий заумный, по мнению критиков «что-то в нём определенно есть»… но на самом деле, и я скажу вам это по секрету, мой сценарист сам не знал, что творит. На момент создания артхауса, сценарист не знал, подохнет гг или выживет. Артхаус — штука хуевая. Его смотрят те, кому надоело понимать. А мне бы, наоборот, было бы неплохо понять.       Спустя хер-сколько-знает времени я отыскал его дом. Дождь так и не стих, поэтому я был промокшим насквозь, вода просочилась через одежду и, наверное, через кожу тоже. Ох, невесело подумал я, вот и рад же он будет видеть меня такого. Не человек — половая тряпка. Я нашел нужный подъезд по памяти и вздохнул — номера квартиры Алтына я, конечно, не знал, поэтому позвонил в первую попавшуюся и прошмыгнул в открывшуюся дверь. Внутри было тепло и сухо, но для того, чтобы чувствовать себя защищённым, этого было ничтожно мало. Я поднялся нужный этаж и остановился перед смутно знакомой дверью.       Позвонил.       Никто не открыл. Тогда я постучал.       Несколько раз, и с каждым разом все громче. Но по ту сторону квартиры раздавалась в ответ тишина. Никогда бы не подумал, что молчание может породить такую боль в груди.       Я недолго постоял, слыша, как со свитера стекает вода, а в кроссовках тихонько хлюпает. Слегка поскрёбся об дверь. Место вырванного ногтя, зажившее совсем недавно, отозвалось слабой болью. Когда я убедился, что мне никто не откроет, то сполз по стенке вниз, поджав колени к груди. Что ж, мне действительно некуда торопиться. Из подъездной форточки дуло сквозняком, в мокрой одежде под ним было гадко и холодно. От нечего делать я опробовал разбинтовать запястье, чтобы узнать, что же страшного я натворил, но остановился — кровь присохла к бинту, отдирать его от раны было больно, а боли на сегодня мне было более, чем достаточно.       Интересно, что сейчас делает дедушка. Наверняка я испугал его (а разве он тебя не испугал, спросил я сам себя, разве он тебя не довёл?). Я задумался, а мог ли он позвонить в полицию? Наверное, мог. Но тогда бы они вломились именно сюда. Вряд ли он знает адрес Алтына, но ведь он мог позвонить куда угодно, кому угодно… и, если так, они уже были бы здесь. Значит, он никому не сказал. Он ждёт. Зря.       Время от времени клюя носом, я продержался ещё несколько часов. Когда на улице стемнело, а я следил за этим через форточку, лифт на этаже загремел и выпустил из себя Отабека. Я поднял слипающиеся глаза и даже задрал голову, чтобы разглядеть его сверху донизу. Он был в чёрной футболке. За широкой спиной покачивался чехол от гитары. Он замер всего на несколько секунд, в свою очередь разглядывая меня (и я подумал, о чём же подумал он). Потом подошёл, зазвенел ключами и молча пустил в свой дом.       Я юркнул через порог и скрылся в ванной. Она была меньше, чем наша, зато чище и светлее. Вытряхнул себя из сырой одежды, выжал её, насколько хватало сил, и повесил на прутья сушилки. Врубил воду в душевой кабине и шагнул под неё, медленно меняя от холодной, как сегодняшний дождь, до горячей, такой, чтобы до удушливого пара. Стоя под струями воды, я тщетно пытался согреться. Квартира, горячий душ — всего этого было мало. Чего-то не хватало.       Всё ещё беззащитен.       Дождавшись, когда кожа станет красной, как у варёного рака, я вырубил воду, вытерся. Из более-менее сухой одежды оставались только трусы. Я присмотрелся в зеркало — запотевшее стекло, сквозь которое виднелись два зелёных глаза. Из-за голубой плитки ванной они зеленели ещё насыщеннее — звенящим изумрудным. Малахитовым.       В квартире был сумрак. Отабек вытащил откуда-то запасной матрас с одеялом, подушку кинул диванную — немного потрёпанную, с торчащими чёрными нитками. Не кровать, но спать можно. Сам он шумел на кухне; я встал в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку. Он делил небольшую пиццу — я сомневался, что он сделал её сам или хотя бы заказал; скорее всего, это была самая дешёвая пицца из универмага. Услышав, как я дышу, он обернулся, и только тогда я успел заметить небольшие мешки у него под глазами.       — Поешь, — вот так начался наш первый за весь день диалог. Я посмотрел на расплавленный сыр, пузырящийся после жарки в микроволновке, и мотнул головой.       — Не голодный.       Он пожал плечами и вышел с кухни. Как оказалось, в ванную. Зашумела вода. Переступая через не хочу, я съел один кусочек и вернулся в гостиную. Здесь практически ничего не изменилось — те же стены, наспех обклеенные однотонными обоями, абсолютный срач, скрывающийся в куче не стираной одежды и груде учебников то тут, то там. Гитара, только уже в чехле, стоящем в углу. Я провёл по нему рукой. Надавил. Твёрдо. Не думал, что он по-настоящему на ней играет — думал, понтуется. Журнальный столик был завален решебниками по математике. Он говорил, что будет готовиться к пересдаче и, видимо, не соврал.       Я покружил по комнате ещё немного, прилёг в постель — и только тогда понял, насколько сильно устал. Устал. Сильнее, чем вчера — устал каждой клеточкой тела, каждой клеточкой мозга, каждым уголком сознания — устал, устал, устал. Нужно поспать. Нужно не проснуться.       Вскоре дверь ванной открылась. Лежа с закрытыми глазами, я прислушался к происходящему — вот Алтын прошёл в кухню и просидел там несколько минут. Пшик бутылки. Минута. Дверца холодильника. Потом он вернулся в комнату. Шорох одежды. Шаги. Дверца балкона. Я поморщился, подумал: курит. Мерзко, но, как выяснилось, я совсем не против его обкуренного рта. Он пробыл там достаточно долго и снова вернулся в комнату. Его тяжёлые мягко приблизились ко мне и остановились. Он молчал. Я тоже.       В конце концов он спросил:       — Что это?       Я приоткрыл глаза. Он был совсем рядом, сидел на коленях и указывал на перебинтованное запястье. Я приподнялся. Вымокший после душа, пропитанный кровью с гнильцой — действительно, что это? За одним взмахом лезвия для бритья скрывалось слишком много мыслей. Говорить об этом легко только на словах — на деле ты готов забыть всё, лишь бы не вспоминать, как это было. Не думать о том, что ты чувствовал. Я посмотрел ему в глаза. Они у него блестели, были полными — опять же, непонятно чего. Он сам по себе непонятный.       Я ответил.       — Я устал…       И вдруг почувствовал, как глаза наполняются слезами. Видеть сквозь их пелену было затруднительно. Размытый силуэт Отабека прикусил губу и нахмурился.       — Слабак, — он поднялся и куда-то ушёл, а вернулся уже с аптечкой.       Слёзы были горячие. Отабек осторожно разматывал бинт, а я прижал свободную ладонь к лицу, зажмурился, понял — стекает вниз, по лицу, обжигает. Я устал — мне хотелось повторить это столько раз, пока не устанет язык. Устал — хотелось сказать это ему, поделиться: устал, понимаешь? Дерьмо случается, но жизнь даёт людям перерывы, а я в этом задыхаюсь полгода, мне бесконечно больно, я устаю, засыпая, и устаю, просыпаясь, я так сильно, так невероятно устал… Там, где к крови прилип бинт, было больно, я судорожно выдохнул, чувствуя, как беспощадно он его отрывает. Едва ли не рывком. Потом досадливо стонет.       — Сам заматывался?       Я закивал, и слёзы покатились сильнее, закапали с подбородка вниз без остановки, горькие на вкус, такие крупные, что под ними провисали ресницы. Сквозь туманную пелену я видел, как он обрабатывает рану спиртом, очищая её от засохшей крови. Порез немного загрубел по краям и местами посинел. Как фотографично. В топ картинок на Тамблере — мечта для сохранёнок многих. Смуглые руки Отабека осторожно вымазывали запястье д-пантенолом. Он ведь правду говорил: слабак. Как я вообще до такого додумался? Но я просто хотел, чтобы всё это кончилось. Я имею право такое хотеть. «Слабак». Я всхлипнул и заводил ладонью по щекам в попытках высушить их от слёз.       Он закончил натирать порез и снова забинтовал. Бережно. Так, как он мог, и я многого сквозь слёзы не видел, но чувствовал его пальцы — они подрагивали.       — Не знаю, как правильно, но, думаю, не умрёшь, — пробормотал он, но я не смог ответить — опустил лицо, содрогаясь в новом приступе плача. — Не ной, а то тушь потечёт, — сказал, но всё равно потянулся руками.       Я с готовностью прижался к нему и почувствовал, как он прижимает к себе в ответ. Мгновенно стало тепло. Я уткнулся лицом куда-то в грудь, скомкал его футболку в пальцах и затрясся, как в лихорадке, чувствуя, как быстро ткань намокает от слёз. Сложно понять, от чего я плакал — от того, что слишком больно, или от того, что наконец-то хорошо. В его руках — хорошо. Потому что меня наконец-то приняли — пустили в дом, пустили к сердцу. Без лишних слов, без бесполезных вопросов, без скандалов, приняли такого, какой я есть — малолетку, от которого ничего, кроме цвета глаз, не осталось. Вот так вот просто. А ведь это всё, что мне было нужно. Всё, чего я хотел. Идеально. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Я плакал бесшумно, подавлял голос, потираясь щекой об тёплую грудь, под которой билось большое сердце — я чувствовал его скулой, оно стучало быстро, до неприличия громко.       Так я понимал, что ему тоже не всё равно.       — Бэк… — простонал я, касаясь губами его шеи, попытался прижаться теснее; так знакомо — оказываясь к нему вплотную, мне всегда хотелось быть ещё ближе. А слёзы всё шли. Он поглаживал меня по голой спине и трогал мокрые волосы.       Это было лучше, чем всё, что мы с ним пережили до этого. Лучше, чем секс; лучше, чем все поцелуи, вместе взятые. Эти объятия мне попросту не хотелось покидать.       Никогда.