Холодные окна

      После слёз всегда спится крепко.       Я приоткрыл глаза, разглядывая зашторенное окно — свет из-за него выбивался мягкий, матово красный, граничащий с оранжевым. На диване рядом остывал ворох простыней. Не помню, как я заснул. Зато помню горячую шею, пахнущую гелем для душа — смородиновым, кажется; помню, как зажмурился, чтобы выдоить из себя последнюю слезу, как сомкнул веки, а дальше… всё. Забвение. Сейчас кожу лица стянуло — уверен, проведи по ней языком, ощутишь солёное. Во рту было сухо. В квартире было пусто. Я медленно приподнялся, смачивая уголки губ языком, и сонно огляделся вокруг. Встречать своё утро в этой квартире было непривычно; не помню, когда я в последний раз здесь ночевал и ночевал ли вообще. В тот день всё было слишком плохо и смазано.       Я потянулся до приятной неги в ногах и встал. На часах было десять. Странно… нечасто сплю допоздна. Я ведь жаворонок.       Ополоснул лицо прохладной водой, сбегая от пронзительного взгляда из зеркала, затем прошёлся повсюду, заглядывая в каждый уголок квартиры. Без всяких сомнений, с Отабеком это место казалось намного живее. Оказавшись на кухне, я заглянул в холодильник, рассматривая варианты на завтрак, но потом отказался от затеи: это некрасиво, тырить чужую еду. В этом доме я всё-таки гость. Пришлось ограничиться чашкой кипячёной воды, чтобы смочить горло.       Затем вернулся в комнату, осмотрелся, немного раздвинул шторы. Окна квартиры были повёрнуты навстречу солнцу — его ослепительные лучи тут же ударили в глаза, заставляя прищуриться. Я открыл окно, позволяя свежему воздуху вытеснить духоту наружу; с улицы пахло летом, зеленью, асфальтом, совсем немного дождём. Вдох.       У него здесь хорошо. Вот только любопытно, не слишком ли одиноко.       На одной из стен висели его коньки (почему-то казалось, что он не брал их отсюда давно). А плакаты с обнажёнкой никуда не делись. Я пригладил пальцем отклеившийся уголок у одного из них; грудь девчонки была обтянута в купальник, но поверх него кто-то (а скорее всего, именно Отабек) синей ручкой прорисовал соски. Забавно. Интересно, спросил себя я, почему всё-таки женщины? Он же вроде как гей. Или это я чего-то не понимаю. Дальше висел какой-то постер — чёрный а0, логотип какого-то бара, московский адрес. Как оказалось, этим плакатом Алтын попытался скрыть неровный стык между обоями. Неожиданно я поймал себя на мысли, что нахожу это… милым?       Резко зазвонил телефон — я подпрыгнул. Он трезвонил где-то в глубине комнаты. С трудом откопал его где-то под диванной подушкой, хмыкнул — домашние телефоны? Их всё ещё покупают? Зная, что с большей вероятностью звонок был адресован не мне, я всё равно поднял трубку.       Отабек вкрадчиво спросил:       — Проснулся?       — Да, — мой голос оказался мятым и хриплым. — Мне нужно будет уйти.       — Ага. Ключи на полке в коридоре. И я оставил тебе немного денег.       Я вышел в коридор и оглядел лесенку квадратных, уходящих к потолку полок. Ключи поблескивали на одной из них. Под ними лежали гладкие, будто только вытащенные из кошелька, купюры.       — Вижу, — я прислонился плечом к стене, вслушиваясь в его дыхание. — Эм… мои вещи не успели высохнуть.       Алтын немного помолчал.       — Рядом с диваном есть шкаф.       — Понял, — я добрался до него и раскрыл, оценивая содержимое.       — И проветри комнату, — сказал Отабек; на заднем фоне вдруг стало громко, и на какой-то момент в диалог ворвались звуки повседневности — чьи-то голоса, музыка и посторонний шум; через пару секунд всё стихло; как будто кто-то открыл и закрыл дверь. — Окей, мне пора.       Гудки.       Я отложил телефон и зашуршал чужой одеждой; в шкафу томился знакомый аромат — такой, который можно было учуять, прижавшись к Алтыну теснее. Лёгкий, пряный и немного горький, от этого запаха тянуло в низу живота, а во рту скапливалось много слюны. Все футболки у него были тёмных цветов, но иногда снисходили до красного, и каждая из них, без исключения, была уродски велика для меня. Через несколько минут раздумий я вытащил футболку винного цвета и примерил. Вздохнул. Висит как на швабре. В плечах… в отличии от меня, в плечах он просто шкаф. На нём она смотрелась, уверен, отлично, но только не на мне. Существует оверсайз намеренный, но это — овер оверсайз.       Затем я отыскал его шорты из чёрного вельвета, осмотрел и нашёл завязки. Это хорошо. Можно затянуть, как понадобится, а футболку заправить, потом — чуть-чуть выправить, чтобы скрыть эти страшные складки, свидетельствующие о том, насколько мне всё это велико.       Собираясь, я раздвинул шторы до предела и оставил окно открытым вверху, чтобы помещение проветривалось, захватил деньги. Разобрался, как орудовать его ключами. Ушёл.       Ориентироваться в чужом районе без телефона было сложно, поэтому сначала я доехал на метро до знакомой станции и доехал на автобусе до школы. Наверное, кто-нибудь сейчас покрутил пальцем у виска, типа, только вчера ты сбежал из дома к своему парню, и вот, с чего начнётся твоя новая жизнь? с похода в школу? Но ведь да. В реальной жизни романтику приходится пускать в расход.       Идя по пустому коридору в класс, я встретил Настю. Она неслась прямо на меня, пялясь в телефон, но вовремя остановилась. Кивнула головой в знак приветствия и выгнула бровь.       — А собрание уже кончилось.       Класс. Я вздохнул и пробормотал как будто бы в оправдание:       — Я проспал.       — Ну-ну. Ты и в субботу проспал, — кивнула она; добавила. — Кстати, поздравляю, вундеркинд. Высший балл по математике.       Выдохнул с облегчением. Как камень с души… я потратил на математику столько времени и нервов, что было бы безумно обидно, если бы мои труды не окупились.       — Что-то ещё?       — Эм, вроде нет. Через неделю, если помнишь, выпускной, а староста тебя уже лютой ненавистью ненавидит за прогулы. Кстати, выглядишь отвратно, — я едва сдержался, чтобы ответить, что она тоже далеко не красавица. — Сменил стиль? Прям тамблер эстетик.       Я опустил глаза, разглядывая свои бледные ноги, которые торчали из неправдоподобно широченных шорт и утопали в кроссовках. Забинтованное запястье успешно получилось скрыть. Она оценивающе осматривала меня, и я решил было жёстко огрызнуться, как с конца коридора выпрыгнул разъярённый завуч.        — Ты! — конец свернутой в трубку тетрадки нацелился мне на грудь. — Иди-ка сюда, дружок.       — Оуу, — безучастно протянула Настя, похлопала по плечу. — Удачки.       И пошла дальше. Недоверчиво посмотрев на женщину, я всё-таки подошёл к ней. Человеком завуч была неприятным и ядовитым, зацикленным на работе, сказать о ней было попросту нечего: злая, глупая, организованная. Мне всегда казалось, что она и слов-то добрых толком не знает. Когда я оказался рядом, она пробежалась по мне цепким взглядом и зацокала языком.       — Ты, Плисецкий, молодец, конечно, — бросила она и пошла по коридору; я зашагал следом, держась чуть-чуть позади. — Успеваемость у тебя блестящая, не спорю, но как человек ты просто хам и придурок, — скрытый за её спиной, я молча закатил глаза. — Ведёшь себя как нелюдь, других тревожишь. Думаешь, тебе все должны? Легко наглеть, да, звезда? — она открыла дверь пустого класса и взмахнула рукой, приглашая. — Сиди здесь.       Мало что понимая, я хмуро прошёл внутрь и сел за первую парту. Скорее всего, сейчас она приведёт директора, и вот тогда будет грандиозный скандал (я мысленно выругался: догадывался ведь, что так будет, но всё равно припёрся). Моя посещаемость была воистину скверная — я пропустил едва ли не всю четверть зимой, потом неделю из-за поездки в Америку, затем же периодически прогуливал репетиции. В общем, меня было за что поругать. Но и того, за что похвалить, было тоже немало. В конце концов, именно я обеспечивал им статус. Самый востребованный фигурист молодого поколения выходит отсюда отличником? да из-за меня в эту школу второй год как толпами валят. Они не смогут отказаться от золотой жилы, а это значит, что моей шкуре было нечего бояться сейчас.       От скуки теребя воротник футболки, я оттянул его и ещё раз вдохнул запах Бэка. Он до сих пор был здесь, теплился между грудью и оттянутой красной тканью. Никогда бы не подумал, что чей-то запах может так умиротворять.       В один момент в класс ворвался дедушка и силой выволок меня из-за парты. Я даже не успел защититься — почувствовал, как внутри стекленеет льдом.       — Пойдём домой, — процедил он сквозь стиснутые зубы и вывел из класса. — Быстро!       Я молча смотрел на его затылок. Пальцы больно сжимали локоть. С ума сойти. Я хватал ртом воздух, чтобы что-то сказать (как-нибудь возразить!), но ничего не приходило на ум, потому что мозг был занят другим вопросом: почему он до сих пор за мной бегает? Я понимал, что мы семья, и это вроде должно называться любовью, но… это мало похоже на любовь. Это собственничество. Вчерашним поступком я поставил между нами точку, но он так просто через неё перешагнул, и сейчас он хочет вернуть меня… в ад.       Я вспомнил тёплые объятия прошлым вечером и мысленно заскулил — никто в трезвом рассудке не отказался бы от этой ласки так просто. И сейчас я был согласен отсечь руку, лишь бы оказаться в надёжных руках второй раз. Поэтому, сделав резкий рывок, я выбрался из мёртвой хватки и отошёл на пару шагов.       — Нет!       — Ты, — дедушка беспокойно оглянулся, чтобы проверить наличие посторонних, но коридор был пуст. — Просто посмотри на себя! Ты даже не в своей одежде… позорище, — я снова ощутил это; ту боль, от которой пытался сбежать вчера. — В общем, неважно. Дома поговорим.       — Знаю я твоё «поговорим», — нахмурился я. — Что, заставишь читать отче наш?       — Не хами! — он протянул ко мне руки, но я только отошёл ещё дальше. — Ну чего ты добиваешься, а? Ты скажи. Небось напридумывал себе уже взрослую жизнь, да? Что будешь жить у своего… того. Да? — я выразительно промолчал. — Знаешь, где ему самое место? В тюрьме.       Я чувствовал, как покрываюсь красными пятнами — от злости. Он мог огрызаться на меня — только на меня! — столько, сколько душе угодно. Но трогать Бэка…       — Проблема не в нём, ясно? Она в нас с тобой.       — Это он тебя надоумил.       — Тебе так важно найти виноватого? А виноватых здесь нет! — уверенно начал я. — Если ты расскажешь про него, я расскажу про себя.       Он замер на какой-то миг, с опаской анализируя услышанное. Воспользовавшись этой заминкой, я набрал воздух в грудь и продолжил.       — Всем расскажу, что я гей. Чтобы все об этом знали, что твой внук встречается с парнем. Думаешь, это сложно? — он выглядел не на шутку испуганным; вот он, мой шанс. — Два-три поста в твиттере, и ты станешь дедушкой педика.       — Хватит дурить, — дрожа голосом, сказал он. — Ты слишком маленький, чтобы что-то решать…       — Маленький, не маленький, какая разница! — нахмурился я. — Всё, что я знаю, так это то, что пока что мне с ним лучше, чем там, с тобой. И знаешь что, я предпочитаю лишний раз не страдать. И верни мне уже, наконец, телефон!       Потерянно бегая по мне глазами, он захлопал по карманам. Когда смартфон оказался у меня в руках, я понял, что обретаю долгожданную силу. Наконец-то почувствовал, что моя жизнь хоть на чуть-чуть зависит от меня же. Продолжил наступать.       — Ничего он мне не сделает. Он мне никогда больно не делал, — понял, что снова вру, но уверовал, что во благо. — Поэтому хватит бегать уже за мной.       — Ты издеваешься надо мной.       Хотелось сказать что-то вроде «нет, это ТЫ надо мной издеваешься!», но я промолчал. Ни к чему хорошему бы это не привело, только к очередному переводу стрелок и срыву. Проверено.       — Не издеваюсь. Просто хочу остыть.       — Остыть?       — Для разговора, деда. Для нормального во всех пониманиях разговора. Как взрослый говорит со взрослым. Ты этого не особо хочешь, но сказать я должен. Хочу, чтобы ты был готов.       — Говори. Я готов.       — Сомневаюсь, — искренне возразил я, обходя его и идя дальше по коридору. — Я буду тебе звонить, — договорил я, уже не оборачиваясь.       Я сделал это.       Что-то распирало изнутри — чувство, которое посещает тебя, когда ты впервые осмеливаешься дать отпор летящему в лицо кулаку. Чувство собственного достоинства. Запах пусть маленькой, но так значимой для меня победы. В тот момент, когда последнее слово прозвучало за мной, я осознал себя всесильным. Это так опьяняло. Не помню, когда в последний раз я был настолько свободен.       Едва ли не выпорхнув из дверей школы, я успел на отходящий от остановки автобус и доехал до ледового комплекса. Энергия прибывала из ниоткуда, так что я решил, что если нужно направить её во что-нибудь, так это в своё выступление. В своё собственное (поверить, не могу, сука) хорео. С самого начала, как только шальная мысль о самостоятельно поставленном танце взбрела мне в голову, я не оставлял её ни на миг. Я её терзал. Обмусоливал. Обдумывал по дороге домой и из дома; обдумывал, когда мозг не был забит английским и обществом; обдумывал во сне, если мне удавалось заснуть. Так, шаг за шагом, я медленно закладывал в фундамент во что-то своё. То, что я создавал, было не просто совокупностью акселей и лутцев… нет, это было намного большим.       Это была история. Если бы с изнанки кожи можно было соскрести то, что делает тебя тобой… если бы можно было его преобразовать в движение, пожалуй, это было бы тем, что я хотел показать всему миру. Я желал донести им то, что так долго и упорно искал — себя. Моя автобиография — мне было суждено высечь её на льду. И я тщательно работал над тем, чтобы в ней не было ни капельки лжи.       Виктор бы сказал, что не этому он меня учил, что какой, видите ли, толк в артисте, не способном сыграть любую роль (ролью, которая мне никогда не давалась и не удастся никогда, было агапэ; чёрт, да влюбись я хоть тысячу раз в кого угодно, моя любовь никогда бы не была… такой. Такой, которой он заставлял меня любить). В конце концов, помимо таланта, в каждом артисте живёт его собственное амплуа. Беда в том, что ни одно хорео к моему амплуа не подходило. Вот, почему я взялся за него сам. Чтобы изобразить идеального Джокера, Хит Леджер приговорил себя к изоляции и углубился в свой образ так глубоко, что слился с ним воедино, но вот, что я знал ещё - на роль Джокера никогда не позвали бы актёра с амплуа цветочного мальчика.       Несмотря на то, что был ещё день, посетителей внутри было не так много, в основном — молодняк. Следующее поколение меня. Я проскользнул в раздевалки и открыл свой личный шкафчик. У самых крутых, у таких, как я, они стояли в отдельном месте. Шкафчик Виктора вот был пустым и не открывался уже давно. Интересно, как он вообще может считаться российской звездой, если он месяцами из Японии не вылезает и милуется в инстаграме с японцем?       В очередной раз порадовавшись, что я хранил свои коньки с формой здесь, а не дома, я нацепил их на ноги и вышел. Мила сидела на скамеечке рядом, попивая свою обезжиренную фигню. Ей, как выражалась сама Мила, сказочно не повезло родиться девчонкой — у неё быстро набирался вес, жир на боках вырастал буквально из ниоткуда, а толстеть Миле было ну никак нельзя. Восемнадцать лет, как-никак, самый расцвет для фигуристки, нужно сиять, пока дозволено. Тем более, совсем недавно у неё появился Гоша — он крутил и вращал её (мне всё же хотелось думать, что только на льду). Поэтому, чтобы не раздавить своего напарника, она давилась всякой дрянью, о которой наверняка начиталась в интернете.       — А вчера где был? — придирчиво поинтересовалась она, когда я оказался рядом.       — Вчера было воскресенье.       — Ну и что? Тебе вообще по-хорошему лучше со льда не сходить, помнишь? — я согласно закивал, лишь бы отстала; уложил одну ногу на бортик и продемонстрировал отменную растяжку. — Ох, блять, как же я тебе завидую… — вдруг протянула Мила, лениво наблюдая за мной.       — Завидуешь?       — Ну да. Ты молодой, перспективный… — мне захотелось сказать, что с большой силой приходит большая ответственность. — Ты не толстеешь. И ты гибкий. Только посмотри, как хорошо ты тянешься. Прямо как…       — Девчонка, — закончил я, мысленно мечтая ей врезать. — Да-да, проходили. Закрой уже пасть.       Она засмеялась.       — Нет, девочки так не ругаются, — я сменил ногу; растяжка, в самом деле, давалась мне до смешного легко; не зря Лилия говорила, что я создан для её балета; говорила, мол, будь ты, мальчик, девицей, я бы украла тебя в свой театр и сделала из тебя лучшую приму. — Кстати, ты уже выбрал костюм?       — Не выбрал, — ответил я и с ужасом понял: вот оно, у ведь меня действительно нет никакого костюма; из огня, блять, в полымя. — Но я не хочу какой-то там тюль с блёстками.       — Ну да, глиттер сейчас не в тренде…       Я пропустил её мудрёные размышления мимо ушей и шагнул на лёд. Привет, урод.       Я вернулся к Бэку поздно вечером.       Устало стащил кроссовки и потащился на кухню, мечтая о глотке воды (это же надо, кататься полдня практически без передышки; во рту была пустыня сахара, зато я столько всего успел, столько придумал! это просто безумие; такой бы энтузиазм мне, да полгода назад). Услышав скрип кухонной двери, Отабек оторвался от какой-то тетради и мельком глянул на меня.       — Я думал, не вернёшься.       — И плакали твои ключи, — хмыкнул я, присасываясь к графину с водой.       — И одежда, — добавил он, бесстыже разглядывая меня со всех ракурсов. — Выглядишь…       — Нелепо? Давай, скажи, хочу услышать это в энный раз.       — Да нет, — сказал он и вдруг смущённо потупил взгляд. — Нормально, — и вернулся к своим тетрадкам; заглянув через плечо, я рассмотрел какие-то уравнения, понял: математика. Видок у Алтына был тот ещё — потрёпанный и не выспавшийся. Не знаю, во сколько он сегодня проснулся, но догадывался, что очень рано. Вспомнив себя во время подготовки к огэ, я только поёжился — такую нервотрёпку даже врагу не пожелаешь. Глядя, как он хмурится от усердия, я решил не мешаться рядом и оставить Отабека в покое.       Скинув с себя чужую одежду, я быстро обнюхал себя — пахло им. Необычно. Но приятно. Перед тем, как принять душ, тщательно обыскал все полочки, и под конец нашёл то, что искал — большой фиолетовый гель для душа с запахом смородины, с таким, который я учуял на нём вчера. Всегда любил смородину — больше всего на свете.       После ванной снял и выгладил свою одежду, предварительно обыскав карманы. Один был пустым, во втором оказалась злосчастная пачка антидепрессантов — ну конечно, я забыл выложить её вчера и, впрочем, правильно сделал. Ещё не хватало возвращаться из-за подобной тому ерунды… Съел одну штуку, запил из-под крана.       Походил немного по комнате. Там был ещё больший беспорядок, чем утром. Бэк даже не потрудился убрать мою постель, хотя я ровненько свернул матрас с одеялом, в стопочку сложил, а эта стопочка как была, так и оставалась лежать на месте. Поэтому я с чистой совестью расстелил постель обратно. Хорошо, что сейчас лето — у него на этажах тепло, даже душно немного, и спать на полу хорошо. И Бэк спит рядом, на диване, но к нему лезть не хочется — он такой горячий, что я рядом с ним просто вспрею.       Разлегшись на матрасе, я достал телефон и устроил небольшой рейд по соцсетям — по всему, что я упустил за два дня. Но вскоре меня одолела скука, и я не нашёл варианта лучше, как вернуться на кухню.       Отабек устало пялился в стену перед собой, и в этом пустом, потерянном в жизни взгляде я узнавал себя. Он смотрел вперёд, не мигая, как будто пытался что-то вспомнить, потом вымученно зевнул, потёр глаза и снова уставился в тетрадь, разгрызая колпачок ручки до треска. Я понимал его — учить всегда сложно. Особенно, если ты знаешь, что завалил это в прошлый раз. Если бы дело касалось какого-нибудь недотёпы, который срать хотел на диплом… Но ведь Бэк таким не был. Может быть, выглядел, но точно не был. Я знал.       Недолго понаблюдав за его мучениями, я пожевал губы и наконец-то спросил:       — Не получается?       — Я вообще ничего не понимаю, — пожаловался он. — Весь параграф не понимаю.       Тогда я уверенно подошёл к нему и похлопал по плечу.       — Вставай, — он с недоверием уставился на меня. — Давай, уступи мне.       — Ты серьёзно? — усмехнулся он, всё-таки освобождая стул. — Ты же малолетка. Заканчиваешь девятый класс.       — С отличием заканчиваю, между прочим, — я притянул к себе открытый учебник и перевёл взгляд на Алтына — тот стоял, смотря на меня взглядом ну давай, умник, удиви меня. — Дай мне пару часов.       — Пожалуйста, — небрежно хмыкнул он и ушёл.       Он снова думает, что у меня ничего не получится, но к этому я, в общем-то, привык. Пролистав на начало параграфа, я внимательно перечитал его, не побрезгав разобрать все примеры до единого. Потом сбегал за телефоном и прогуглил тему ещё раз. Прочитал несколько сайтов и просмотрел небольшой видос. Почиркал ручкой по тетрадке, запечатлев у себя в голове основы, потом решил несколько примеров из решебника, сверил: совпало. Не знаю, как оно так получается, но ведь тема и правда не сложная… я вспомнил, как нагонял пропущенное за целую четверть и подумал, что по сравнению с теми муками этот маленький параграф был ничем. Или, может, сегодня просто удачный день? «Кстати, поздравляю, — раздался в голове голос Насти, — Высший балл по математике». Я процедил этот факт несколько раз, упиваясь тем, как это звучит. Высший балл…       Через несколько часов я собрал все бумажки и вышел в зал. Раскинувшись на диване морской звездой, Отабек посмотрел на меня вверх тормашками и улыбнулся как будто бы с издевкой.       — Сдаёшься?       — Иди-ка ты нахер, — фыркнул я и бросил в него учебник; тот попал ровно в лоб, и я почувствовал бесстыжее удовлетворение - так тебе, мудака кусок, будешь знать, как не верить в меня. — Сядь нормально, — он заворочался, я присел на краешек дивана и покрутил ручку между пальцами. — Сейчас я так тебе объясню, что навек запомнишь, окда?       Если подумать… это было не так уж сложно. Я говорил, наблюдая за его глазами — они бегали; на стену, на меня, в окно, на тетрадь, но его взгляд не оставался на месте. Скорее всего, ему бывает трудно сконцентрироваться. Скорее всего, он просто пиздец какой невнимательный. Действительно, недотёпа (но не в плохом, а в каком-то хорошем смысле; по крайней мере, эта его непутёвость не вызывала во мне раздражения). Я не закончил говорить, как он отнял у меня ручку, и пристально посмотрел в лицо, так, что я почувствовал себя неловко.       — Как ты это делаешь? — тихо спросил он.       — Я просто умный, — не без гордости ответил я.       — Я с этой хренью неделю ебусь, а ты — два часа, — хмыкнул Бэк, потянулся вперёд, поцеловал. Робко. Я принял поцелуй как достойную похвалу для себя. Сегодня всё это заслужено. Сегодня я просто умница. Перекинул ногу через его колено и внаглую примостился на нём. Хотелось нежного, но буквально через несколько секунд он хрипло втянул в себя воздух и больно укусил за губу. Нежно ли? Я вас умоляю. Заводит? Да, ещё как. Затягивая в новый поцелуй, Алтын провёл ладонью по моему голому плечу и вдруг отстранился. Я непонимающе захлопал ресницами.       — Что?..       — У тебя здесь кость, — он поджал губы и ещё раз погладил там; скосив взгляд туда же, я не увидел ничего особенного; плечо как плечо.       — Ну да. Люди сделаны из костей.       — Она выпирает, — нахмурился он и провёл пальцами по моей груди — их кончики утонули в глубоких чашечках над моими ключицами; казалось, что он мог обхватить их полностью. — Так быть не должно.       — А по-моему, так было всегда, — огрызнулся я; он покачал головой; приподнял мою руку за локоть и опустил.       — Ты стал слишком лёгким.       — Если я буду жирным, то лёд подо мною треснет, — попытался пошутить я, пытаясь вспомнить, когда в последний раз взвешивался; если быть честным, я не помнил момента, с которого начал худеть; я сильно похудел зимой, потом чуть-чуть поправился, и вот сейчас опять... в этот раз всё произошло незаметно для меня же.       — А если будешь слишком лёгким, просто улетишь в акселе.       Я задумался. Фактически он был прав. Чтобы динамично пролететь по льду, нужно быть достаточно маленьким, но в меру тяжёлым. В какой-то момент я попросту не смогу раскрутиться. Нужно набрать немного веса. Пока я перебирал все специальные диеты, на которые меня сажали тренера в течении жизни, Бэк пробежался пальцам по моим (скорее всего) выступающим рёбрам и случайно задел раненое запястье. Я зашипел.       — Больно.       — Погоди, — он стряхнул меня с себя и ушёл; как оказалось, снова за аптечкой. — Нужно перевязать по новой. Я гуглил, как сделать это правильно.       Он гуглил. Сердце внутри предательски подпрыгнуло вверх, и я почувствовал, с какой силой кровь приливает к ушам — даже стало немного жарко. Я не просил заморачиваться; я вообще ничего с него не просил, кроме крова, и всё же он… Это, как ни крути, приятно. Жутко волнительно. Он осторожно размотал бинт, на котором оказалось несколько пятен от крови, и позволил нам обоим рассмотреть рану — она выглядела не так плохо, как можно было опасаться. Явно не хуже, чем вчера. Отабек снова обработал её спиртом, очищая от впитавшегося в кожу пантенола и смазал уже по новой. Чтобы не смотреть на него, я таращился вперёд, вслушиваясь в гулкие удары в груди. С этим вот всем… я умудрился забыть о плохом. Непрошенные воспоминания снова ворвались в сознание, я приказал им: прочь. Вам здесь больше не место.       — Так зачем ты хотел умереть? — спросил Бэк; внутри сжалось.       — Я не хотел. Просто… слишком много всякой херни. Я хотел от неё избавиться.       — И ты не придумал ничего лучше, чем…       — У меня не было выхода.       — Выход есть всегда.       Я закатил глаза. Как легко таким, как он, говорить подобное. Эти слова были чем-то из разряда «депрессия? погуляй» или «грустно? не грусти». Один плюс моего диагноза: с ним начинаешь понимать шутки про лучшие советы в мире. Какой же Бэк всё-таки раздолбай. Пока он пытался затянуть бинт не слишком туго, я потянулся к нему рукой, растрепал чёрные волосы на макушке. Жёсткие. В свету с оттенком горького шоколада. Они пальцам податливые. Наклонился, поцеловал в лоб. У него кожа грубая, но только на руках, на лице же — бархатная; дарит тепло на кончиках губ. Я прикрыл глаза и позволил себе насладиться этим моментом. Потом, закончив зализывать рану, он приподнял голову, и наши губы как-то сами по себе ткнулись друг в друга. Вот. Всегда бы так.       Его рука скользнула по моей спине и требовательно ощупала зад. Я поморщился.       — Нет.       — Почему? — я помедлил; ну как ему объяснишь?       — Ты всегда делаешь это больно.       — Но ты кончаешь.       — Да, — я надавил на его плечи, осторожно отстраняя от себя. — Но не от этого. Просто… — устало провёл по лицу. — Просто не надо, окей?       Сначала была тишина, дальше — тихое «окей» в ответ. Диван прогнулся — он увлёк меня за собой. Я боялся, что он не прислушается и сделает это, как обычно, жёстко — надавит на плечи, чтобы не рыпался, трахнет, а потом сделает вид, что раз уж я кончил, то можно бы и закурить (он вряд ли мог понять, что кончить и получить оргазм это нечто разное, что одно касается тела, а второе — сознания). Хорошо, в этот раз опасения не подтвердились — действовать силой Бэк явно не был намерен; это успокаивало. Вскоре его руки обволокли меня, и я решил, что вот-вот замурлычу — вот оно, то самое. Объятия.       — И как это делал он?       Я сглотнул ком в горле. Спросил почти шёпотом: «Кто?».       — Ты сам знаешь, кто.       — Знаю.       — Расскажешь? Хоть что-нибудь о вас.       — Нет.       Он заворочался, прижимая меня теснее. Его голос, опустившийся до хрипотцы, навязчиво журчал над ухом.       — Пока ты будешь держать это в себе, тебе никогда не удастся от него отделаться, понимаешь?       Я кивнул. Я понимал. Но он и так знал слишком много, и, пусть по непонятным причинам мне хотелось ему довериться… Дело не в том, что он не должен был услышать, а в том, что я не должен был рассказывать. Понимаете? Нельзя. Не из-за боязни быть отвергнутым. Я боялся пустить это в себя, окунуться в прошлое, как в чан с ледяной водой. Я боялся осознавать, насколько оно было неправильным. Больше всего я хотел, чтобы наша с Виктором история была похоронена вместе со мной.