Холодные окна

      — Так что ты хочешь на день рождения?       — Мам, — я закатил глаза. — Мой день рождения уже прошёл.       — Не ври! Мама лучше знает, завтра тебе исполнится шесть.       Я вздохнул, сидя на бортике ванной и наблюдая, как она вытаскивает из стиралки сырое бельё. Холодное, пахнущее порошком — ариелью или тайдом, какой-то из них был её любимым, потому что аромат был нежный. Вся одежда в нашем доме благоухала «альпийской свежестью».       — Коньки, — немного подумав, ответил я. — Хочу новые коньки. Нордвэй или Ботэс.       — Хорошими коньками сыт не будешь, — заметила мама.       — Знаю. Я много тренируюсь.       — Да, я видела. А ты не знал? — засмеялась она, бросив взгляд на моё удивлённое лицо. — Я хожу на твои тренировки, но ты слишком сосредоточен, чтобы заметить меня. Ну, что сказать… Я, конечно, не профессионал, знаешь, мне до спорта как до луны, но Яков ни разу не говорил тебе, что твоя хореография слишком сложная?       — Говорил, — кивнул я. — Семь прыжков подряд это тяжело, и сам знаю. Но я сказал ему не вмешиваться. Потому что это моё выступление. И там всё, как мне надо. А под конец будет…       — Ага, то самое. Как бы ты себе ноги не сломал…       — Не сломаю.       — Я очень горжусь тобой, милый. Горжусь, что ты не сдался. Правильное будущее я тебе напророчила, да? — я вспомнил; очень смутно, но она говорила так: ты такой лёгкий, юрочка, такой тоненький, прям фигурист; а давай попросим дедулю сводить тебя на каток завтра? давай? я вспомнил и ощутил, как потеплело в груди. — Ты мальчик хрупкий, чувствительный, но всё равно справляешься, пусть даже в одиночку.       Я пожал плечами. Мама закончила разгружать бельё и запихнула в барабан новое — среди них можно было разглядеть её халат. Тот самый, тускло-оранжевый, перепачканный в свежей крови. При виде тёмно-красных разводов на махровых рукавах внутри меня что-то предупреждающе сжалось, но я не придал этому должного значения. Лампы в ванной светили ярко, как в больнице, да так, что источали жар. Мама выглядела весёлой. Наверное, потому, что завтра мне исполнится шесть. Сны такие странные. Как мне может быть шесть, если в зеркале мне полных шестнадцать? Она сама об этом упоминала, мол ты, Юра, лоб шестнадцатилетний. Так шесть или шестнадцать? Глупенькая. Но я любил её.       Люблю.       — Так как там твой Бэк? — как бы невзначай спросила она, засыпая порошок. Я вгляделся в упаковку: ариэль.       — Нормально.       — Замуж не собираешься?       — Мам! — я почувствовал, как к щекам приливает кровь. — Нет.       — Говоришь «нет», а на деле уже живёшь у него, — она развела руки в стороны. — Разве это не его квартира?       Я огляделся. И правда. Синяя плитка, просторная ванная и лампочки совсем другие, белые. И зеркало шире. Как я мог не заметить? Но какая, блять, разница… объединённые одной квартирой, мы встречались не так, чтобы часто. Он постоянно пропадал на своей загадочной работе (хотя я только говорю, что загадочной, на деле же догадывался, что он нанялся бренчать на гитаре в каком-то баре, выяснять не особо хотелось); а пока он был там, я был на катке, а вечером мы пересекались на кухне; я помогал ему с математикой, мы вместе ели какую-нибудь дрянь, потом смотрели фильм, подключив ноутбук к телевизору, а потом ложились спать. Грубо говоря, мы взаимодействовали меньше, чем соседи в общаге.       — Знаешь, — ехидно начала мама. — Вот читаешь иногда какой-нибудь космополитен, а там девочка заблудшая, совета ищет. Мол, здравствуйте, Аня, семнадцать, у меня есть парень. Добрый, заботливый, но мужественный и с характером. Вот только люблю я не его, знаете ли, а бывшего, пусть он и мудак каких поискать, но ведь мудачество это, девки, тоже харизма. И взгляд у него такой холодный, что я аж таю. А у бывшего новая пассия, лучше меня во всём, и вроде бы отпустить пора, но не могу, милые мои. Люблю и точка.       Я помолчал. Вскинул бровь.       — И?       — И то, что вот читаешь и думаешь: что с тобой, дорогуша, не так?       — А со мной это каким боком связано? — я нервно сглотнул, чувствуя нарастающее беспокойство; вместо ответа на вопрос она только покачала головой.       — Люди, милый, такие странные создания. Никогда не поймёшь, что чувствуешь, а если чувствуешь, то почему, и отчего именно это, а не что-то ещё. Может, это у нас с тобой семейное?       — Чт…       Я хотел было спросить, о чём она говорит, но тут в коридоре хлопнула дверь — до боли знакомо. Так, как это было тогда. Мама прислушалась к копошению за дверью и вздохнула. Мне показалось, что она так привыкла к тому, что будет дальше, что шла на лезвие ножа как на работу.       — Ну наконец-то, — выдохнула она, разворачиваясь. — Притащился. Наверняка пьяный вдрызг, а? Сейчас я ему…       — Нет! — я попробовал вскочить, но с ужасом понял, что не могу двинуться с места; и вот так вот всегда. — Не ходи туда! Пожалуйста!       — Извини, милый, — грустно прошептала она, открывая дверь. — Таковы сны.       — Не оставляй меня! — крикнул я, как только её фигура исчезла в дверном проёме. Спустя несколько секунд раздался звон и крик. Я согнулся пополам, прижимая руки к ушам, но её отчаянные вопли, как всегда, проникали сквозь, впитывались в кожу не как звук, а как яд. Она всегда кричала громко— с того самого дня эхо её плача доносилось до меня непрерывно; этот крик стал моей колыбельной. Я судорожно задышал и вдруг понял, что могу двигаться. Вскочил на ноги и выбежал следом, слепо ударяясь плечами о стены коридора, который казался бесконечным.       Я знал, что увижу. В таких снах папа всегда стоял неподвижно, только покачивал головой, его губы шлепали друг об друга, но не издавали ни звука. Стоило мне взглянуть в его пустые глаза, как меня вырывало в реальность. Я открывал глаза, смаргивал, переворачивался на другой бок и засыпал, болезненно прижав руку к груди.       В этот раз всё было по-другому. Папы там не было. Но там был Виктор.       Он растерянно посмотрел на нож в своей руке, как будто не понимая, как он там оказался, и перевёл на меня свой взгляд — невинный, как у младенца. Тело мамы в его ногах постепенно расплывалось кровью. Я понял, что не дышу. Её больше не было — опять. Лишаться этого каждый раз — разрушительно. Входная дверь была раскрыта нараспашку. Я почувствовал, как всё тепло квартиры безвозвратно ускользает прочь. Его глаза блестели в сумраке ядовито голубым. Я захватил ртом глоток морозного воздуха.       — Ты…       — Всё будет хорошо, — ласково улыбнулся он и раскинул руки; кровь на его ноже замёрзла и покрылась инеем. — Иди сюда.       И, непонятно, как так получилось, я смиренно шагнул вперёд, позволяя себя обнять. От него — от одежды и кожи, бледной, как мрамор, и настолько же холодной — пахло чистым снегом. Альпийская свежесть, подумал я, чувствуя его дыхание над своим ухом. Я доверчиво льнул к нему как тогда, несколько лет назад, когда он впервые обратил на меня внимание. Моё детское нутро, отчаявшееся в поисках тепла, было готово принять его холод, тогда мне казалось, что это Бог, и он здесь, чтобы меня спасти.       — Всё будет хорошо, — повторил его мягкий голос. — Ты больше не один.       Вместе с этими словами он втолкнул в мою спину нож.       Я проснулся.       Распахнул глаза, обливаясь холодным потом, и рывком поднялся на матрасе. Была ночь. Было тихо. На часах час. Из окна дул прохладный, пропитанный дождём воздух. Рядом на диване темнел силуэт Отабека. Когда я засыпал, его не было дома.       Я понял, что с сжимаю одеяло до побелевших костяшек. В груди свербило — вдох за выдохом, вдохнуть бы поглубже, но нельзя, потому что холодно. Почему так чертовски холодно? Я поднялся тихо, чтобы не разбудить Алтына, и закрылся в ванной. Умыл лицо горячим, очищая его от липкости. Оглянулся. Плитка — синяя. Зеркало большое. Лампочки светят нещадно. Точь-в-точь как… Передёрнуло.       Так заебался бежать.       Зашёл на кухню, выдавил пилюлю пароксетина и две — снотворного. Подумал: слишком мало, нужно ещё. Добавил глицина, перемолол зубами и проглотил со стаканом воды. Облокотился на холодильник, выдохнул и постарался осмыслить всю эту хуйню. Виктор возвращался — если не воочию, то во снах, каждый раз, стоило решить, что всё кончено. Но что бы я ни делал, избавиться о него полностью оказалось задачей невозможной. Он оставил за собой больше, чем просто прикосновения и больше, чем слова. Уходя, он оставил себя, и мне неистово хотелось разворошить собственную грудную клетку, чтобы найти, пробормотать ах вот ты где, гнида, и злобно выскрести его оттуда.       Это любовь? Я отчаянно убеждал себя, что нет. Называть такие вещи любовью — моветон. Это ненависть? Хотелось бы верить. Но ненависть так не работает.       Я мог бы его убить, но даже это не избавило бы его от присутствия в моей жизни.       Я вытянул вперёд руку, чтобы убедиться, что дрожу. Непонятно, от чего. В кухне был сквозняк; кожа покрывалась мурашками, на загривке поднимались волоски. Я тихо вернулся в комнату и всмотрелся сквозь тьму, чтобы разглядеть лицо Бэка. Он спал в уличной одежде — в джинсах и футболке. Видимо, решил не заморачиваться, и в этом я его не осуждал, потому что, во-первых, его квартира — его право, во-вторых, ночная смена это, наверное, просто ад адский. Боясь разбудить, я осторожно перелез через Отабека и примостился между ним и спинкой дивана; не сказать, что просторно, но достаточно. Просто достаточно.       Здесь, за его спиной, было тепло, как под птичьим крылом. Я потянул кончик одеяла на себя, чтобы укрыть хотя бы ноги, а потом вдохнул запах, собравшийся между его лопаток. Вздохнул и, кажется, разбудил. Отабек вяло завозился, шмыгая, потом сел, сонно разглядывая меня. Он явно не понимал, что я забыл в его постели, но мне было срать — я ткнулся в подушку носом и молча смотрел, ожидая своего вердикта. Немного обдумав что-то у себя в голове, Алтын почесал затылок, лёг обратно, отодвигаясь от края дивана и тем самым прижимая меня к себе.       — Что случилось? — хрипло поинтересовался он, устраивая голову рядом.       Я посмотрел на его приоткрытые глаза, поддернутые сонной негой, и наверняка пересохшие губы. Какой-то он очень домашний. Квадрат с круглыми углами. Что же со мной случилось? Я подумал и решил не юлить.       — Мне приснился кошмар.       — Какой?       — Кошмарный.       — Ясно, — он зевнул и потёрся щекой о подушку. Взглянул на меня в последний раз и закрыл глаза. У него ресницы короткие, чёрные, наверняка колючие. Больше он ничего не говорил, но я и не просил. Наоборот. Мне нравилась его молчание, а больше всего нравилось то, что это молчание между нами всегда было до абсурда уместным. Ещё я догадывался, что каким-то нереальным способом ему всегда было известно, в чём я действительно нуждаюсь — иначе стал бы он класть свою руку мне на талию, чтобы обвить вот как-то вот так?       По крайней мере из двух ипостасей — спасителя и палача — Бэк придерживался первой. Я знал, что мне не стоит на него полагаться и уж точно становиться зависимым (а это тепло… сами знаете, как легко зависеть от того, кто дарит тебе его). Ведь мы расстанемся, не сегодня так завтра, в любом случае — когда-нибудь, и, не научись я защищаться сам, без него я снова буду беззащитен, как улитка без раковины. В любом случае, я был рад, что Отабек подстраховывает меня; он не вмешивался, когда я должен был пережить это сам, но его руки всегда были позади, так, что, оступившись, я был бы подхвачен им.       Это ценное качество, решил я, утопая в знакомом тепле. И как человек он очень ценный.       Так отчего мне снился не он?