Холодные окна

      Я устало плюхнулся на стул рядом с Милой, восстановил дыхание, спросил:       — Ну как?       — Очень классно, — улыбнулась она, глядя на табло результатов. — Серьёзно, круто. Я чуть не расплакалась…       Я протёр потные от волнения руки и посмотрел наверх. Список обновлялся после каждого подсчёта баллов. На коленках шуршал букет с гвоздиками, врученный представителем моего личного фанклуба. После длинного трёхминутного выступления костюм неприятно лип к груди и спине, ноги подкашивались и немного тряслись от перенапряжения. Вокруг было слишком шумно. Я покусал губы, нервно постукивая пятками по полу. Табло замерцало и переписало список, я лихорадочно пробежался по нему глазами, опускаясь всё ниже и ниже до тех пор, пока не наткнулся на своё имя. Оно расположилось на последнем месте.       Господи, какой же это пиздец. Я разъярённо вскочил с места, отшвыривая дрянной букет куда подальше.       — Юрочка… — тренер раскинул ручищи в усмиряющем жесте, загораживая проход. — Успокойся, ради бога.       — С дороги! — рявкнул я и прорвался вперёд, пихая его локтём в ребро; перемахнул через бортик и прыгнул на лёд, туда, откуда вернулся пару минут назад. Прожекторы, светящие изо всех сторон, не позволяли разобрать лиц на трибунах; всем, что виднелось за застеленными рекламой бортиками, была давящая темнота. Места судей почему-то пустовали — взбесило ещё сильнее. Я остановился в центре, взметнув в воздух ледяную крошку, и набрал в грудь побольше воздуха.       — Ублюдки! — это слово пронеслось повсюду и вернулось эхом; в голове пронеслась мысль, что, возможно, я прокричал это на весь мир, в каждом телевизоре страны. — Кто-нибудь скажет, как устроено ваше судейство и почему меня снова слили? — я выдержал паузу, но не услышал никакого ответа. — Я дождусь адекватной оценки или как?!       От яркого света слепли глаза. Всё, что различал мой слух, было послевкусие собственного голоса. Лёд, скрипящий под ногами, сиял белым, как поверхность луны. Тьма за его пределами источала умертвляющую тишину. Бортик, опоясывающий лёд по кругу, к удивлению оказался сплошным, как будто кто-то запаял все дверцы. Реклама спонсоров рябила в глазах — сплошное пиво и пароксетин (я подумал об этом и сразу ощутил на языке их вкус — и алкоголя, и таблеток). За какие-то жалкие секунды зал стал таким необъятным, что я почувствовал себя до смешного маленьким.       Звука не было, света на трибунах — тоже, но я чувствовал их в темноте. Они были там. Смотрели молча и не моргая. Всё ждали чего-то. Я обнял себя руками в попытке оградиться от их жадных взглядов.       — Ты мешаешь.       Я подпрыгнул от неожиданности, разворачиваясь назад рывком. Виктор стоял в тени. Его наряд, синий со вставками глиттера, не позволял смотреть на него дольше пары секунд. Он источал холод, а тот ощущался в тысячу раз сильнее, чем зимний пар, исходящий ото льда под ногами. Этот мужчина выглядел прекрасно, и именно от этого меня покоробило больше всего.       — Уйди. Это мой лёд.       — Мешаешь, — повторил он и, оттолкнувшись от бортика, резко перешёл в наступление. Я испуганно отступил назад, чувствуя страх сдавивший внутренности.       — Что ты такое несёшь? Дурак.       — Ты мешаешь мне, — сказал он третий раз и медленно поплыл вокруг, как акула, нарезающая круги вокруг добычи перед тем, как разодрать её в клочья. — Ты мешаешь Юри. Ты не должен был ничего говорить ему. Не должен был целовать. Потому что ты его не заслуживаешь. Потому что Юри целую я. А тебя никто не целует. Всё, что ты делаешь с людьми, это вызываешь у них желание убить тебя.       Я сглотнул склизкий ком. Я видел Виктора разным — весёлым, безразличным и злым. Но таким — ни разу. Его лицо было живым, но каменным. Каждое сказанное им слово задевало глубоко, залезало в сердце, пусть я этого не хотел, и пробуждало боль. Одна часть меня убеждала, что настоящий Виктор так никогда бы так не сказал, другая — что это он и есть, настоящий.       — Замолчи, — выплюнул я, следя за его движением. От постоянного вращения головой появилось лёгкое головокружение и водоворот в животе. Виктор продолжил:       — Ты всего лишь малолетний выродок, которому нужно внимание. Малявка без семьи и совести.       — Хватит нести всякую хрень, — меня ещё никто никогда так помоями не поливал; особенно он. Слышать это от него было, пожалуй, обиднее, чем выносить непонимание дедушки. «Выродок» — это говорил человек, который нарекал меня не иначе, чем золотом. Предательство в чистом виде. Я хотел задушить его руками, но в ответ лишь заморгал чаще, чувствуя, как на ресницах замерзают слёзы.       — Плачешь? — я быстро вытер уголки глаз и опустил лицо; не должен он этого видеть… никто не должен. — Это всё твои убогие попытки надавить на жалость. Симуляция плохой жизни. Ты настоящая королева драмы — самому не мерзко? Грустных людей не любят, и тебя тоже никто никогда не полюбит. Потому что это ненастоящее. Ты сам ненастоящий.       — Хватит! — не выдержал я, прижимая пальцы к вискам, чтобы унять болезненное покалывание. — Как же я тебя ненавижу.       — Это я тебя ненавижу, — монотонный голос Виктора заходил в одно ухо и выходил через другое. — Все ненавидят. Какой же ты жалкий. Ты ошибка, Юра. Дурацкий прыщ размером с планету. Ты язва. Проплешина. Ты не артист — ты позоришь лёд. Ты в нём прорубь.       — Перестань! — я сделал шаг       и провалился под лёд, не успев вдохнуть.       Вода была кристально прозрачной. Холодной, как в Атлантическом океане; во время крушения Титаника в такой воде люди замерзали насмерть. Кожу обожгло так, что мне показалось, будто я угодил в пожар. Дыхание сперло, воздух вытеснялся, тело тянуло ко дну. Я беспомощно забарахтался, пытаясь всплыть на поверхность, но чем сильнее я тянулся вверх, тем быстрее тонул. Там, внизу, было темнее и студёнее, тяжесть воды давила на грудную клетку и плющила её, как в тисках. Я в панике вцепился в горло, чувствуя онемение в конечностях; от недостатка кислорода темнело в глазах, мышцы диафрагмы сокращались, как бешеные, а в груди истошно билось сердце. В ушах неразборчиво пульсировало.       Тебя никто, говорил он, и никогда не полюбит. Эти слова пробивались сквозь водную толщь — единственный звук во всей этой бездонной впадине. Я всхлипнул, но всхлип проглотила вода и отозвалась заунывным гулом, плачем помирающих китов. Пальцы начинали синеть. Пошевелить ими я больше не мог. От недостатка воздуха выворачивало наизнанку. Я корчился в предсмертной судороге.       Я позорил лёд — и он подминал меня под себя. Я был замурован в нём.       Впервые смерть была так неизбежна.       Я сделал последний рывок и резко сел на кровати, обливаясь холодным потом. Первые секунды — осознание, и лишь потом — судорожный вдох; я жадно хватал ртом воздух, ощущая на языке солоноватый привкус океанической воды. Я знал — когда-нибудь холод доберётся до меня; сегодня он был очень близко; он вернётся завтра ночью, и один чёрт знает, как близко он будет тогда. Я встряхнул головой, желая избавиться ото сна. Не получилось — этот сон всё ещё был во мне. Или я в нём.       — Эй, — Отабек сонно приподнялся на локтях; я тут же отвернулся. — Что происходит?       — Ничего, — сбивчиво ответил я, плюхаясь обратно на подушку и пряча лицо, уткнувшись в спинку дивана. «Королева драмы», вспомнился чужой голос. Мне вдруг стало невообразимо стыдно за собственное состояние. Стыдно и сердито.       — Снова «ничего»? — его голос оказался совсем близко, потом я ощутил его руки на плечах, намеренные развернуть к себе. — Ты очень громко хрипел во сне.       — Не трогай меня, — я хотел огрызнуться, но даже это получилось жалобно. — Уйди.       — Не уйду. Это мой диван.       — Отлично, — я разозлённо поднялся, собираясь перелезть на пол, но был грубо схвачен и прижат обратно к дивану; я вяло забрыкался, но потом, поняв, что сопротивление бесполезно, прижал ладони к лицу и засипел. — Слезь с меня! Это просто тупой кошмар, ясно?       Бэк был тяжёлым. Я ощущал его грозное дыхание над ухом; он убедился, что я никуда не сбегу, в конце концов слез, ослабив хватку.       — Тупой кошмар? Сказал бы я, как ты сейчас выглядишь. Даже в гроб краше кладут. Так что тебе снилось? — почти спокойно спросил он; я покачал головой. Это не для его ума. Совсем не для его.       — Всякая хрень.       — Ты ничего не расскажешь, да? — я промолчал.       Некоторое время было слышно лишь то, как он дышит — медленно и сбито. После он лёг рядом и, приоткрыв слипшиеся глаза, я встретился с его взглядом, пронизывающим насквозь. Я молчал, он молчал тоже. Никто из нас не знал, что делать. Я думал о том, как выжить следующую ночь, и о том, как не быть королевой драмы.       Отабек пожевал язык и наконец заговорил.       — Нас в семье пятеро. Две сестры и два брата. Я, вообще, самый средний. Маленькой идёт второй год, — он придвинулся поближе, а я замер, абсолютно не понимая, что он такое несёт и какая муха его укусила. — Я и старшие — дети от первого брака. Родители развелись, когда мне было десять. Сейчас у меня отчим. Он не плохой, но… — тут его голос охрип, и он сглотнул, чтобы смочить горло; его кадык быстро дёрнулся вверх и вниз. — Но я всё ещё к нему не привык. У брата свой магазин. Что-то связанное с сантехникой, я почему-то не помню. Никогда не заходил. Сестра вот бизнесмен. Аяну сейчас шестнадцать, он хочет улететь в Канаду и учиться ракетостроению.       Я слушал его мятый ото сна голос, смотря во все глаза. Алтын не говорил ничего особенного, но даже этот бред я слушал с неожиданным для себя упоением. Он потёрся небритой щекой о подушку и коротко вздохнул, этот вздох — клянусь, не показалось! — был тяжёлым и пропитанным чем-то душным.       — Они постоянно… — к моему удивлению он вдруг растерялся и отвёл глаза в потолок; я проследил его взгляд и спросил себя, что же он видит перед собой сейчас и какое воспоминание не даёт ему покоя. — Они говорят, что я занимаюсь не тем, ну, то есть, катанием. Не думаю, что это входило в их планы насчёт меня. Они… — он прервался; подумал. — Как-то раз отчим толкнул меня на катке. Я разбил нос, а он сказал что-то вроде… что это как-то не по-мужски, типа, танцы на льду. И мама говорит, что моя гитара всему мешает. Говорит, как будто нет слаженности. Просит определиться, выбрать что-то одно. На самом деле она не хочет, чтобы я выбрал ни то и не это. То есть, когда я подвернул ногу на льду, она сказала, что заживёт, а когда завалил экзамен, она плакала. Я чувствовал себя… — нахмурился. — Как мудло какое-то. Все сказали, что так и надо. Мол, я тупой, и должен чувствовать за это вину и всякое такое. Даже не знаю, правильно ли это. Брат часто спрашивает меня, не чувствую ли я себя предателем. Я, на самом деле, не знаю. Может, я правда предатель.       Он замолчал. Я облизнул губы. На языке вертелся только один вопрос.        — Зачем ты говоришь мне всё это?       Он сверкнул глазами. Неправильно, осознал я. Вопрос неправильный. Ведь и без того понятно: это настоящее откровение, спрятанное между слов. Это было так просто, но так необходимо. Ему хватило смелости, а значит, я должен найти смелость, чтобы рассказать ему. Я почувствовал себя до смерти обязанным поведать в ответ что-то своё.       — Папа убил маму, когда мне было шесть.       Отабек дал прижиться этой мысли в своей голове и сжал в руках одеяло.       — В Интернете написано, что они убились в машине.       Я кисло усмехнулся.       — А что они должны были написать? Правду? Никому не нужен мальчик из плохой семьи, — меня понесло; все мысли, которые я держал в себе долгое время, замаринованные лучшим способом, вдруг прорвались наружу. — Они вообще часто ссорились, даже когда я был маленький. Дедушка рассказывал, что они посрались ещё в роддоме из-за моего имени и что мама несколько дней не подпускала его ко мне. Мой папа тоже был против коньков — из-за этого они срались чаще всего. Но в общем… всё было нормально. Не лучше всех, но нормально. Я не знал, что всё закончится так.       — Твой папа сидит? — я повёл плечом.       — Ему дали несколько лет, но он покончил с собой в тюрьме. Даже не знаю, что я должен чувствовать, когда говорю об этом. В детстве я переживал, а сейчас понимаю, что как человек он был ну не очень. Когда всё произошло, я начал жить с дедушкой.       Мы полежали ещё немного в тишине. Его тело равномерно вздымалось на вдохах, погрязшее в синем свету. Я проследил, как его плечи и грудь постепенно переходят в узкую талию и бёдра, как он глядит на меня, немного сквозь, как будто переваривая услышанное. Правый бок начал затекать; я перевернулся на спину, прочувствовав щекой, насколько горячей была подушка. Странно, потому что всё остальное было до чертиков холодным. Скорее всего, у меня поднялась температура, но сейчас это было последним, что волновало меня.       Я ещё никогда не чувствовал себя таким открытым. Меня можно было прочесть, как книгу. Я приоткрыл рот и спросил себя, действительно ли хочу этого, а потом сам себе же ответил: когда, если не сейчас, и кому, если не ему? А ведь действительно.       — Потом появился он.