Холодные окна

      — Он был хорошим.       Он был для меня всем. Помню, как сейчас: мне одиннадцать. Он молодой, амбициозный и жутко популярный. В ту зиму я узнал, что папы больше нет — ему осталось ещё пара лет, но он не выдержал, повесился в своей камере на верёвке, сделанной из полиэтиленовых пакетиков. Это звучало смешно, но мне было не до смеха. После похорон я катался, не поднимая головы, подворачивал ноги после каждого прыжка и пропадал в травмпункте чаще, чем в школе. Дети за спиной шептались. Кто-то хотел подружиться, у кого-то даже получалось, но ненадолго. Обедая вместе с ними в кафешках после школьных утренников, я счастливо кидался виноградом в девочек, заливаясь смехом и думая, что всё, горе кончилось. А через три часа рыдал в подушку дедушки, потому что каждый раз вспоминал: папу хоронили не в закрытом гробу, я видел его лицо и помнил, какое оно было холодное. Меня заставили поцеловать его в лоб. Воздух в комнате пах студеной марганцовкой.       И уже вот тут появляется он.       — Тогда я звал его Виктор Евгеньевич. Знаешь, как давно это было? — Бэк сказал, что нет, но что он представляет. — Он взял меня в руки и быстро пропихнул в сборную страны. Страны, понимаешь?       В его руках я был мягким пластилином. Уж не знаю, как так получилось, но с ним я не скользил по льду — я над ним парил. Понятия не имею, как ему удавалось, куда он руки свои клал, куда жал, чтобы я отбивал победу за победой. Помню, как сердце взрывалось, стоило взглянуть на него хоть чуть-чуть. Я каждый раз поражался, как можно быть живым человеком и кататься так — описать не хватало дыхания. Я смотрел на него, раскрыв рот, потому что когда-то, совсем недавно, он был недосягаемой легендой из телевизора, а сейчас стоял передо мной и учил, как правильно приземляться в сальхове.       Ещё он кормил меня в перерывах, забирал из школы иногда и приносил классные документалки про разных фигуристов. Как-то летом он взял меня на месяц в Прагу. Его пригласили поработать детским тренером; люди платили много, лишь бы пропихнуть своё чадо под никифорово крыло, а я оказался там так, по блату, но Виктор всегда говорил, что это потому, что я особенный. Ты чудесный, говорил он, помогая мне завязать шнурки на новых коньках, подаренных им же.       «Ты очень талантливый. Ты всё можешь. Ты золотой мальчик, Юра».       Я любил его так сильно, что искры из глаз сыпались.       — Он был твоим кумиром, — тихо сказал Бэк, вырывая меня из воспоминаний. — Или папой? Когда я был маленьким, то представлял, что мой папа «Скала» Джонсон.       Я фыркнул.       — Ну тебя.       — Ну правда, — он подвинулся ближе и боднул лбом мой лоб; от этого, казалось бы, простого жеста у меня защипало в глазах. — Хотеть хорошего отца это нормально. Но он…       Да, хреновый из него был «отец».       В четырнадцать мозги работают по-другому. Тебя вдруг жахает чем-то в голову, и ты начинаешь видеть мир иначе, всё вокруг приобретает другой смысл. Пробуждение внутренней сущности? Или всего лишь гормоны? Не знаю. В тот день он пригласил меня к себе, чтобы обсудить номер для Кубка Юниоров. Ближе к вечеру я попросил взглянуть на костюмы, и он благосклонно пустил меня в свою гардеробную. Нарядов было много, все они — особенные. Я провёл по цветастым тканям ладонью, переживая стойкое чувство прикосновения к легенде. Тогда они пахли победой.       — Вот этот, — я вытянул розоватый костюм с накладными плечами и провёл ладошкой против золотистых страз. — Вы выиграли в нём Олимпиаду.       — Всё ты помнишь, фанат, — улыбнулся он, подходя ближе.       В зеркале были мы. Я, уже в четырнадцать с плотно поджатыми губами и сошедшимися на переносице бровями. И Виктор. Высокий, как башня, с осанкой — такой, будто ему палку меж лопат прибили. Я прислонил костюм к груди, спросил себя, выгляжу ли как чемпион. И сам решил, что нет, наверное, не выгляжу. Ведь это не мои заслуги.       — Эй, — голос Виктора раздался совсем рядом; он был подозрительно хрипловат. — Можешь… примерить его?       Я удивлённо выгнул бровь.       — Зачем?       — А вдруг он тебе будет впору? Я бы подарил… — улыбнулся он и тут же помотал головой. — Нет, боже. Что я несу. Конечно, ты можешь не надевать.       — Ну нет, — внезапно ответил я и без раздумий стянул через верх футболку. — Всё нормально, я сейчас.       Впору он не был — большеват в бёдрах, плечах и талии; я всегда был компактным ребёнком. Я неловко оттянул похрустывающую ткань, стоя перед зеркалом в трусах. Костюм был немного… Никогда не надевал настолько откровенных — все, что были до этого, в угоду дедушке выглядели консервативно, но большего от меня в те времена требовалось. Я провёл пальчиками по тюлевому воротнику, щекочущему шею, и вздрогнул от голоса сбоку.       — Ну как? — глаза Виктора блуждали везде, я скованно обнял себя.       — По-моему как-то не очень, — от его взгляда я безбожно краснел. — Можно мне уже снять его?       — Конечно. Давай помогу, — засуетился он и начал расстёгивать молнию на спине, но так и не расстегнул. Я ощущал его присутствие позади и тепло чужих пальцев, мягко мнущих лопатки — как будто на пробу, проверяя мою реакцию. Он подержал руки на спине пару секунд, а потом медленно скользнул к плечам, спустился на талию, немного сжимая бока. Внутри напряжённо забилось; я нервно сглотнул, чувствуя себя не в своей тарелке, как никогда понимая, что что-то идёт не так. В тот момент он был ближе, чем когда-либо — моя звезда и любовь всей жизни. Красивый, добрый, с руками, от которых не ждёшь ничего плохого. Горячее дыхание в затылок приводило меня в неописуемый восторг. Вот оно. Я хотел податься назад, чтобы угодить в чужие объятия, но почувствовал, как что-то твёрдое вжалось в мою задницу.       — Виктор Евгеньевич.       — Тшш. Зови меня по имени, — прохрипел он мне на ухо, плавно толкаясь вперёд. Зазвенела пряжка ремня.       — Что вы делаете? — тихо проговорил я, с непонятным ужасом вслушиваясь в звуки за спиной.       — Всё нормально. Просто постой так немножко… ладно?       Между сдвинутых бёдер протиснулось что-то твердое и липкое. Я словил мурашки во всех местах, вцепляясь в спинку кресла ногтями. Виктор сдавленно выдохнул и медленно толкнулся, впечатываясь в меня всем телом. Я чувствовал горячую головку, выскальзывающую из сжатых ляжек, и не понимал, что происходит. От слова «совсем». Мутило. В голове образовался вакуум, туман, и я не знал, вылетит ли из меня хоть звук, закричи я во всю глотку. Мысли оцепенели. Я не слышал ничего, кроме сбившегося дыхания в ухо.       — Всё хорошо, — повторил он, ласково сминая мой зад. — Я остановлюсь, если ты скажешь.       Но я промолчал. Во-первых, я даже пошевелиться боялся. Во-вторых, я думал о том, что люблю его. Ещё — о том, что люди делают, когда любят. Что это нормально. Что если мне важно быть с ним рядом и если не хочу, чтобы это счастливое время кончалось, я должен это принять. Влажные губы мазнули по щеке. Я робко повернул голову навстречу, отчаянно жмуря глаза и неумело, совсем ещё по-детски, принимая нежный поцелуй — мой первый. Там, внизу, всё было мокрым от смазки. Я опустил глаза, чтобы с содроганием увидеть его член. Он стоял твёрдо и толкался вперёд всё быстрее. Хриплое дыхание становилось громче, а я по-прежнему боялся дышать.       — Можешь потрогать его… если хочешь, — прошептал Виктор, ласково целуя меня в затылок.       Не обращая внимания на слёзы, застлавшие взгляд, я медленно опустил руку вниз.       — Значит, — проговорил Отабек после доброй минуты размышлений. — Он трахнул тебя?       — Нет, — я спрятал трясущиеся руки в складках одеяла и перевёл дыхание. — Он сделал это на следующий день.       — Похоже на изнасилование.       Я небрежно хмыкнул, но эта мысль поселилась у меня в голове глубоко. Изнасилование, говоришь? А я думал, это была любовь. Сейчас я не знаю, как это всё называется. Я уже ни в чём не уверен. После кошмарного сна не оставлял леденящий холод, а воспоминания, нахлынувшие с новой силой, заставили продрогнуть до кости. Заново всплывали подробности — забавно, как раньше я думал о нас, называя это отношениями; говоря об этом вслух сейчас, начинаешь понимать, насколько всё было дико и неправильно. Я думал, что обрёл долгожданное счастье, но в реальности просто перепрыгнул из огня в полымя. Жестокий самообман. Я почувствовал острую необходимость закрыть глаза и не проснуться. Шрам на запястье пульсировал.       Я ведь верил, что это любовь.       «Тебя никто никогда не полюбит»       — Бэк, — я ненавидел себя за то, что звучал так слабо. — Ты меня любишь? Или ненавидишь?       — Я не знаю, — тихо сказал он, едва шевеля сухими губами. — Меня бесит твоё уродское состояние. Как будто у тебя рак, а я даже не доктор. Иногда я чувствую себя настолько беспомощным, что ненавижу тебя. Иногда я хочу тебя убить.       Я понимающе кивнул. Бэк выдохнул: «Я не знаю, что хочу с тобой сделать» и поцеловал, царапая мои губы своими. Что делать мне с ним я тоже не знал, поэтому просто ответил, притягивая за затылок к себе. В этот раз мы целовались медленно, очень приятно, лениво ласкаясь языками. Тепло. Шершавые руки поползли вверх, задирая вверх футболку с тигром, и я отстранился, останавливая их на полпути.       — Не надо.       — Почему?       — Я же говорил уже. Ты делаешь это больно.       Горячие руки продолжили путь, несмотря на хватку, прошлись по груди круговым. Пальцы, мозолистые от гитарных струн, потёрли затвердевшую бусину соска, и я почувствовал, как поджимаются пальцы на ногах, а в низу живота становится тяжело.       — Больно? — насмешливо поинтересовался Бэк и оставил быстрый поцелуй между рёбер, сбивая дыхание. — А так?       — Хватит, — я поморщился и притянул его к себе за уши, целуя, пока он не успел сморозить очередную хуйню. Отабек хмыкнул, навалился, прижимаясь грудью к груди, тяжёлый и очень горячий (серьезно, что у него там, под кожей? костёр?). Под ним я был и под щитом, и в ловушке. Целовались вязко и неторопливо — такое для меня в новинку; никогда такого не было, чтобы он не спешил скорее стянуть штаны и вставить. Те два раза, когда мы пересекались в постели, были холодными, сумбурными и не оставляли после себя ни капли желания повторить.       Сейчас всё по-другому.       Я нерешительно раздвинул ноги, позволяя разместиться между ними, и нежно потёрся коленями о рельефные бока (кому молиться, чтобы он всегда ложился спать без футболки). Всё-таки он большой. Мощный, как дикий зверь, очень красивый — особенно, когда целуется. От него разило возбуждением. Я протиснул ладонь между тел, запустил пальцы под бельё и обхватил его член, ловя губами быстрый вздох. В этих жадных прикосновениях я плавился, как кубик масла на сковородке. Внизу мучительно тянуло и пульсировало, конечности размякли так, что я не мог пошевелить и пальцем.       Сердце разбухало от каждого поцелуя — Бэк спустился ими на шею, вдавливая нос в нежную кожу и жадно вбирая запах. Интересно, чем же я пах для него? наверное, чем-то чертовски сексуальным, потому что после каждого вдоха его член твердел и становился липким. Если честно, я тащился от факта, что у него железно стоит на меня. Мне нравилось быть возбуждающим.       Чужие руки с силой сжали бёдра. Я недовольно простонал и дёрнулся, чтобы избежать синяков, хрипло попросил: полегче. Его ладони мягко подхватили ноги под коленями и больше как тиски не сжимались.       Сегодня я не был пьяным, но чувствовал себя так, будто в меня влили целый винный погреб. Я вспоминал те многочисленные фантазии на счёт нас, под которые я дрочил дома в душе, и млел — всё выглядело как самый горячий сон, только с грустным предисловием. Утешительный секс редко бывает хорош, но этот удавался на славу. Крышу сносило очень.       Я прикрыл глаза от наслаждения, пластично поднимаясь бёдрами навстречу. Поразительно, как какие-то десять минут ленивых поцелуев взасос могут поставить член колом и выбить из головы весь рассудок. Вот ты мокрый от холодного пота, лежишь испуганный, готовый разрыдаться, а вот ты уже задыхаешься, скулишь, комкая пальцами простыню; мокрый, но уже в другом месте, млеющий от двух пальцев в заду, а после — от распирающего члена внутри.       Отабек никогда не двигался так плавно — ритмично, с большим размахом и мягким ходом, с темпом, выбивающим из колеи. Я неосознанно развёл колени шире, чтобы почувствовать его глубже, и обнял за плечи, чтобы кусать его шею, когда будет особенно хорошо. У него дрожали руки — так, что он не мог держать, постоянно срывался, лапал, где попало, щипал, доводил до исступления. Дыхание было сбивчивым, со свистом, а ещё от него разило паром, я дышал им вместо воздуха и тихо скулил в тишину, кусая ноющие от поцелуев губы.       В какой-то момент он остановился, ввинчиваясь до упора, так, что я ощутил крупную дрожь, проносящуюся от кончиков пальцев на ногах до дрожи губ.       — Хорошо? — хрипло поинтересовался Бэк, прикусывая кожицу за ухом; трепеща от прикосновений там, я всхлипнул и с кое-как зашевелил языком.       — Да, — я понадеялся, что произнес это вслух, обхватил его лицо ладонями и поцеловал, запуская в рот язык. У него там горячо и влажно, а от поцелуя член к животу прижимается и пульсирует. Я нетерпеливо поёрзал задницей — от распирающего чувства внутри мысли растекались, а перед глазами сужался мир. Меня ещё никогда так не трахали — я даже не знал, что это вообще возможно, испытывать такое удовольствие. В этот момент, когда головка его члена проходилась там, а в голове звенели звёзды, в момент, когда он судорожно хрипел мне в плечо, толкаясь до самого конца — клянусь, я был готов отдать ему всего себя взамен на всего его. Я млел настолько, что не мог думать ни о чём, кроме его губ.       — Ты такой милый, — вдруг выпалил он, застав меня врасплох. Потный, с раздвинутыми до предела ногами и отдающийся как последняя шлюшка, я вряд ли выглядел мило. И всё же от этих слов сердце чуть не выскочило из груди. Милый, да? Бэк навис надо мной, жадно разглядывая блестящими в темноте глазами, в его взгляде горело желание, от которого было стыдно.       — Помолчи, — я смущённо спрятал лицо в подушке и глухо захныкал, когда он задвигался быстрее.       Захлёбываясь, я вздёрнул ногу вверх, спасибо растяжке, что высоко и максимально широко. Сжал в пальцах член и застонал, к удивлению, слишком громко и развязно, прикусил губу. Слишком жарко, слишком горячо, удушливо.       В приближении оргазма я сжался, наматывая простыни на кулак, запрокинул голову; тело напряглось, сокращаясь каждой мышцей. Потом зажмурился до вспышек в глазах — смело, смыло гигантской волной, довело до оцепенения и подкинуло высоко ввысь. Несколько секунд в цепенящей невесомости — и долгое падение вниз, удар об реальность, всхлип. Бэк продолжил плавно толкаться, спрятав лицо за моим плечом, так, что я мог ощущать движение острого кадыка. Я обнял его за плечи, не желая отпускать никогда, и попытался отдышаться в потолок. Повсюду расстилалась нега. Так вот, что такое оргазм.       Я прикусил мочку бэкова уха и услышал гортанный стон, а потом почувствовал, как он сливает мне на живот, обмякая. Грудная клетка разрывалась от такого объёма нежности.       Он назвал меня милым.