Холодные окна

      Будильник звенел, но мне было всё равно. Кто-то перевесился через весь диван, вырубая его. Я вжался спиной в нечто, пышущее жаром, обнял скомканное одеяло покрепче и снова провалился в сон.       В нём было что-то хорошее, жёлто-зелёное, бирюзовое, как трава вокруг голубых озёр; я видел прозрачное, как хрусталь, по нему можно было скользить. Сквозь лёгкий свист ветра в ушах я слышал чьё-то копошение. Во сне, а может, и вне его. Потом послышался хлопок двери, дальше — блаженная тишь. Мне не снилось ничего, о чём можно было сказать конкретно, но в этом было что-то солнечное, очень летнее, приятное. Чувство простое, объяснить сложно. Я растекался в этом сне, как кусочек льда на языке какой-нибудь инди-певицы. Кружился в нём, как в бесконечном акселе, почти что парил в невесомости, вдруг почувствовав себя легче перышка. Правому плечу было отчего-то тепло. Дальше, не знаю, сколько времени успело пройти, в нос ударил запах свежести и остывающего неба.       Потом пришёл Бэк и всё испортил, громко хлопнув дверкой шкафа. Я недовольно застонал, заворачиваясь в одело как гусеница. Зевнул. Глаза сами по себе слипались, тело было горячим, с пылу-жару, очень тяжёлым и неподъёмным. Я встретился с ним взглядом, с трудом фокусируя внимание.       — Сколько времени?       — Восемь. Вечера.       Взгляд в окно. И правда — там угасающий закат, ясно и фиолетово. Не помню, когда в последний раз спал так долго — последние два месяца были пропитаны изнуряющей бессонницей; помимо всего прочего я был жаворонком и мало когда вставал позже восьми. Удивительно. Я потянулся всем телом, кайфуя с ноющих мышц, и помечтал о том, что с радостью не вылезал бы отсюда всю оставшуюся жизнь — за пределами одеяла опасно.       Отабек переоделся в домашнее, расчехлил гитару, протёр её тряпочкой с каким-то средством и снова запрятал в чехол. Уж очень он любил её. Многие парни девчонок своих так не ублажают, как он — гитару. Он даже стикеры на неё не клеил, как любят все «творческие». Говорил, что всё равно износится, изотрётся, а если сдерёт — клей останется и сразу куча пыли соберётся. Так что гитара у него была чище некуда. Зато там была царапина. Прямо на корпусе, приличная такая, даже издалека заметная, но Бэк ею дорожил, любил сидеть, настраивая, и водить по ней подушечками пальцев. Раньше я об этом не думал, а сейчас понял, что это как-то связано с его семьей (кто знает, сколько раз пытался его отчим разломать её? ну, или не отчим, а брат, пусть даже младший. С хорошими воспоминаниями на шрамы вот так не смотрят).       Лениво разлегшись на диване, я наблюдал за ним из-под ресниц, чувствуя, что вот-вот провалюсь в обратно сон. Отабек ушёл на кухню и вернулся, жующий самодельный бутерброд из всего, что нашлось в холодильнике.       — Как спалось?       — Хорошо, — честно ответил я, он хмыкнул.       — Оказывается, тебя всего лишь нужно было отжарить.       Я злобно приподнялся, чтобы кинуть в него одну из подушек, но конечности заломило, а в заднице заныло до постыдного румянца, так что я только буркнул что-то вроде «пошёл ты», а потом, подумав, поманил к себе.       — Иди сюда.       Он доел бутер в два куска и плюхнулся рядом, да так, что диван ощутимо провис. Я без спроса закинул ноги на чужие колени и увернулся от спонтанного поцелуя.       — С тебя крошки сыплются, — похлопал по смуглым щекам, очищая от всякого мусора, и удивился их мягкости; нежные, когда бритые, приятные на ощупь; целовать их хорошо, наверное. Проверим? Чмокнул и убедился, что да, хорошо, даже очень. Он ткнулся губами в подбородок, двигаясь дыханием вверх. Сейчас будет горячо. Дрожа от предвкушения, я послушно приоткрыл рот, готовый целоваться до изнеможения, как кто-то затрезвонил в дверь.       — Зараза, — нахмурился, обиженно плюхнувшись на подушки. — Ты снова заказал всякую гадость?       Бэк пожал плечами и ушёл открывать. Но не открыл. Вернулся с таким лицом, точно приведение увидел.       — Там твой дед.       — Пиздишь! — я подорвался с места и побежал смотреть в глазок.       Он был там. Собственной персоной. Стоял, нетерпеливо притопывая ногой и занося руку для очередного звонка. Я судорожно забегал по комнате, надевая на себя первое, что попадётся под руку и придумывая на ходу, как бы его понежнее спровадить. Отабек молча стоял в углу. Стоял так скромно и пристыженно, что я едва сдержал смешок — это он со мной только альфа, вожак сраного прайда, а на деле — трусливый кошак, большой только когда шерсть дыбом. Пока я натягивал свирепого тигра, дедушка успел назвониться и сейчас методично выбивал из двери всю пыль.       Пожелав самому себе удачи, я открыл ему дверь и заранее приготовился обороняться. Он выдохнул с облегчением.       — Ну слава богу.       — Привет.       — Всё в порядке? — я обдумал этот вопрос и решил, что лучше некуда; я выебан и доволен жизнью. — Ты не явился на выпускной.       — А.       Ах, вот оно что. Совсем забыл, что он должен быть сегодня — а я ведь напоминалку поставил. Грубо говоря, Бэк выключил очень важный будильник. Впрочем, я мог его за это похвалить, ведь он всего лишь избавил меня от нескольких часов лютого ада.       — Какая разница? — постарался оправдаться я. — Там всё равно не было бы ничего прикольного, ты же сам знаешь, как это бывает. Плюс я на репетиции забил уже давно, так что…       — Но я ждал тебя там, — перебил он меня, сразу заставляя чувствовать себя виноватым. — Целых три часа. Половина учителей на меня пялилась так, как будто это я тебя не пустил. Там даже журналисты были, выискивали, в конце концов решили, что тебя специально показывать не хотят, — я стыдливо опустил голову. — Ирина Егоровна меня потом в сторонку отвела, спрашивала, мол, что там с Юрочкой? Заболел, что ли? А я сам не знаю, здоров ли мой внук. А может, он не живой там уже… с этим…       — Ну дедушка! — взмолился я.       — Пусть он хоть покажется.       Отабек вышел на пару минут, держась дальней стенки. Выглядел чертовски спокойно, но я видел, как он зажимается — когда живёшь с человеком долго, начинаешь понимать его без слов. Сейчас он нервно теребил футболку и совсем не моргал, словно боялся пропустить удар в челюсть. И, взглянув на дедушку, я понял, почему: тот смотрел так, будто был готов сломать ему челюсть хоть щас. Не желая терпеть эту накалённую атмосферу, я мягко огрызнулся на Алтына коротким «скройся». Тот выдохнул с малозаметным облегчением и действительно скрылся на кухне.       — Неуютно тут как-то, — недовольно поёжился дедушка; покрутил головой и зацепился взглядом за плакат пляжной девицы с прорисованными сквозь лифак сосками. — Что за ужас… Как ты тут живёшь, милый?       Я пропустил провокацию мимо ушей.       — Как ты нас нашёл?       — Позвонил твоему тренеру, а он — его тренеру. Тот прошёлся по его друзьям.       — Всех на ноги поднял, — фыркнул я.       — Юрочка, — его голос вдруг стал подозрительно мягким. — Ну побунтовал ты, ну молодец. Из-за тебя все как с ума посходили — Яков твой, учителя, пресса. Набегался, наигрался, может, хватит уже? Поехали домой.       Я этого ожидал и был готов ответить «Нет».       — Нет. Мне здесь нравится.       — Какой упрямый, — вздохнул дед. — Дай хоть рассмотрю тебя получше.       Положив руки на плечи, он подошёл ближе, внимательно разглядывая лицо. Я поджал губы — была в его взгляде любовь, в этих глазах, таких же зелёных, но уже болотных от старости. И руки были по-прежнему тёплые, вот только руки Бэка — теплее, и взгляд его, пусть не такой однозначный, но гораздо более притягательный. Хочется, чтобы он только так на меня смотрел. После недолгого молчания дедушка был вынужден признать.       — Хорошо выглядишь. Хотя бы голодом он тебя тут не морит.       Я бросил взгляд в коридорное зеркало. Хорошо ли? В ярком комнатном свете на щеках расплывался насыщенный намёк на румянец, глаза блестели, а губы (не поверил бы, если бы не увидел воочию) выглядели так, будто были готовы вот-вот расплыться в улыбке. Даже волосы были какими-то особенно золотистыми. Что же это, результат питания полуфабрикатами или меня действительно стоило хоть раз хорошенько оттрахать?       К слову, о сексе — там, в самом подходящем для этого месте, виднелся донельзя неприличный засос. Не помню, как он там оказался. На моей памяти Отабек не кусался. В голове возникла мысль о том, что неплохо было бы рассмотреть оставшиеся части тела. Дедушка провёл по пятнышку пальцем, и у него потемнело в глазах.       — Как он… как вы…       — Мне уже шестнадцать, — осторожно напомнил я, с ужасом наблюдая, как его лицо багровеет от ярости, и добавил, к слову, наглейшую в мире ложь. — И мы предохраняемся.       — О боже! — воскликнул он, с силой ударяя кулаком в дверь так, что я подпрыгнул на месте, а Отабек обеспокоенно выглянул из кухни. — Ты же ещё ребёнок!       — Я перешагнул возраст согласия, — знать о том, что он трахал меня ещё зимой, деду было совсем не обязательно. — Успокойся уже.       — Да он же испоганил тебя! Поставил крест. Что бы сказали родители…       — Это всё? Тогда я закрываю дверь.       — Если ты не пойдёшь домой сейчас, я заберу тебя сам.       Я начал вскипать.       — Сколько ещё раз мне сказать, что я не хочу? Ты ебёшь мне мозг, а Бэк — меня!       И я захлопнул её. Дверь. Прямо перед его ошарашенным лицом. Защелкнул замок и ужаснулся от самого себя.       — Пиздец! — я поймал вопросительный взгляд Бэка и вцепился в волосы. — Как я мог сказать ему такое в лицо? Это было слишком.       — Это было классно, — усмехнулся он. — Мне понравилось       — Как же. Сам ты ему ни слова не сказал. Испугался?       — Это же не мой дед.       — Это дед твоего парня. Пиздец, — повторил я и несильно побился затылком об стену. — Теперь он ненавидит меня на все сто. Он всё ещё там?       Отабек посмотрел в глазок.       — Нет. Ушёл.       — Писать отказ от опеки. Или составлять заявление на тебя, — он хмыкнул. — Вот ты хмыкаешь, а так и будет. Адрес твой узнать он не поленился, и в полицию пойти не поленится.       — Забей. Просто сходи в душ и не парься, — он погладил меня по голове; я невольно потянулся к руке. — Я сейчас сбегаю за чипсами, посмотрим чего-нибудь. Не парься, ок? — убедил он ещё раз и пошёл обуваться; мне нравилась его привычка выскакивать в магазин в домашнем.       В ванной я долго рассматривал себя, пытаясь в подробностях выявить это дедушкино «хорошо». Никогда себе особенно не нравился. Было время, даже ненавидел, лицо хотел об зеркало разбить потому что ну почему всё такое неправильное? Ни красивый, ни горячий. «Милый» — так сказал Отабек. А я смотрел и не понимал, где тут милый. Где тут вообще хоть какой-нибудь. Но его словам отчаянно хотелось верить. Не мне себя описывать, а вот кожа взаправду розовее стала, здоровее — как молочная пена (пусть она на вкус гадкая и я её обычно процеживаю). Я потёр покрасневшие щеки. Помимо засоса на шее, я обнаружил ещё несколько — на груди и на бёдрах, хотя, помнится, я просил обойтись понежнее. Видимо, Алтын так не может, иначе это был бы не он.       Весь оставшийся вечер мы валялись на незаправленном диване и смотрели Горе творца. Уминали чипсы с крабом и запивали фантой, пихались, как пятиклассники, у которых родители свалили на ночь. Когда чипсы кончились, мы доели остатки спагетти, которые я приготовил ещё вчера. Потом Отабек сбегал за энергетиком — пить его я на всякий случай отказался; ещё в пакете были презервативы (всё-таки он слышал мои и слова, но, если честно, я был только рад, потому что безопасный секс — штука нужная). И уже в продолжении вечера, когда на экране ноутбука замелькали титры, мы поудобнее разлеглись на мятых подушках и медленно целовались с языком. Не всегда в губы — иногда в лоб и нос, щёки, шею. Я запустил руки в черные волосы и лениво перебирал их пальцами, рассматривая ночь за окном. Чувство было, будто я — волна. Качает и покачивает. Как в колыбели.       Всё шло замечательно, пока не зазвонил телефон. Я негромко выругался, потянулся за ним и, увидев номер звонящего, почувствовал, как леденеют пальцы. Эти цифры я мог узнать из тысячи, пусть знать их я вовсе не хотел. Игнорируя недовольное «Ну что там?» Бэка, я попросил его подождать и вышел на балкон, плотно прикрыв за собой дверь.       — Привет? — очень вкрадчиво сказал Виктор. — Не бросай трубку, пожалуйста.       Хотелось сбросить назло. Я сделал несколько глубоких вдохов и досчитал до трёх.       — Что тебе надо?       — Только что звонил твой дедушка, — я закатил глаза. — Он был очень обеспокоен. Сказал, что ты не объявился на выпускном и что ввязался в плохую компанию, — конечно, как же иначе.       — Что он ещё сказал?       — Что ты ушёл из дома и больше с ним не живёшь, — голос Виктора подозрительно подрагивал, я слышал, как он нервно облизывает то и дело пересыхающие губы. — Юра, это правда?       — Отчасти, — по ту сторону послышался обеспокоенный вздох. — Почему он рассказал об этом тебе?       — Он думает, у меня на тебя влияние, — вяло усмехнулся мужчина и добавил, опережая меня. — Но это не так.       — Это не так, — сухо согласился я.       На душе было на удивление спокойно. Как будто кто-то выбил у него из рук тот невидимый кнут, под которым я так долго ёжился. Может быть, это потому, что он не звучал высокомерно — звучал взволнованно. Тогда я понял, что в моих руках есть какая-никакая власть над ним, ещё — что после всего, что он сделал, он остался до смешного безнаказанным.       — Не знаю, что у тебя там творится, — в это время проговорил он. — Но будь осторожен и не действуй себе во вред. Не ради меня, ради себя хотя бы. Всё-таки турнир на носу.       — Да, — по-прежнему сухо ответил я. — Как думаешь, что будет, если я расскажу про нас копам?       И с чистой совестью повесил трубку.