Холодные окна

      Когда я получил аттестат, то почувствовал скрытое удовлетворение вперемешку с сытостью. Скромно встал возле стеночки, разглядывая его — красный, красивый, в общем, блеск, да и только. Сколько нервов я ради него пережевал, а гордиться этим было больше некому — дед даже ради галочки не пришёл сегодня. Неудивительно, но грустно пиздец. Рядом примостилась Настя.       — Смотри на неё, — она кивнула в сторону Дианы. Та была отличницей и никаких особых чувств у меня не вызывала, разве что эти волосы — длинные, аж до задницы, блестящие на свету; они меня немного подбешивали, уж больно были повсюду, разве только в рот не лезли; тем временем Настя продолжила. — Вот есть же люди, как главные герои сериала. Тебя не бесят? Все из себя красивые и классные, и ладно бы характер был сучий, но у них даже внутри всё прекрасно.       Да, подумал я, с говном внутри в главные герои не выбиться. Хорошие люди бесят, потому что им невольно завидуешь. Ты-то не такой добренький. Я вот тоже завидовал Диане, поэтому сказал:       — Даже не знаю. Убей её?       — Ха-ха, — Настя закатила глаза. — Какой же ты всё-таки мерзкий.       — Я, вообще-то, звезда.       — Звезда-пизда, — не удержалась она. — Ничё у тебя, кроме коньков твоих, нет.       Я молчал, она была права. Люди любили меня за аксели, любили за сальхов, за длинные волосы; я несколько раз заходил на свои фансайты в инстаграме — там обсуждали родинку на моей мочке уха, говорили, сколько раз хотели бы сделать лизь, обсуждали ширину плеч и степень округлости зада, приближали запястья до пикселей (хотя не такие уж они и тонкие, там даже косточка не особо выпирает, как любят). Меня любили за длинные светлые реснички. Любили за блестящие костюмы. А я хотел, чтобы любили мои манеры и ум. Любили слёзы и злобу, и ногти с содранными кутикулами, и уродский шрам на руке, и колени, все в синяках после тренек, и светлый пушок на них. Я хотел, чтобы мне говорили комплименты в лицо.       «Ты милый».       Я хотел, чтобы меня любил хотя бы он.       Не обязательно, чтоб кто-нибудь ещё, но он.       — Вот видишь, — Настя расценила моё молчание как согласие.       — Если я такой мудила, зачем ты со мной общаешься?       — Потому что сама такая же. Толпы друзей за мной, как видишь, не вьются.       — Это потому что ты страшная.       — Ну вот, опять, — хмыкнула она. — С таким грязным языком ты никогда никого не найдёшь, — я хотел бы поспорить, но Настя быстро сменила тему. — Во всяком случае, мы с тобой лучше тех, кто моральный урод, но даже не признаёт этого. Может, сходим куда-нибудь поесть, типа отметить конец учебы?       Я отказался.       — Не хочу я с тобой никуда ходить.       Она поджала бесцветные губы и ушла, помахивая фиолетовым аттестатом. Мне нравился мой, красный. Проблемы в конце года оставались только по физкультуре, но как-то так получилось, что другие учителя замолвили за меня словечко, за что я был им сказочно благодарен (хотя вот сейчас думаю и понимаю, что им невыгодно, чтобы в майл ру писали, будто Юрочка Плисецкий — ударник, это ведь так важно, кошмар).       Потом я слинял с просмотра душещипательного фильма, сделанного «нами про нас», потому что меня там, как минимум, не было; я же всё проебал — и съёмки, и фотосессию. Хотя меня потом отдельно в сторонку отвели и сфоткали, даже с кого-то пиджак стащили, по-моему, чтобы спрятать футболку с тигром. Процессом руководило аж трое — фотограф, классуха и завуч, «повернись чуть-чуть сюда», «посмотри направо», «перестань кукситсья». Так сильно они хотели меня на доске почёта. Я думал и не знал, вернусь ли сюда в новом году. Не знал, поступать ли мне вообще в десятый, ведь лёд — это уже какая-никакая работа. С другой стороны я знал, что популярность на льду — дело недолговечное. А вообще я хотел учить языки.       Дома приготовил лапшу. Получилась недосоленная, я оправдал себя тем, что в тарелку супа всегда можно бросить горстку соли, если приспичит. Ближе к вечеру пришёл Бэк, мы посидели в разных углах какое-то время — он заказал билет домой на послезавтра, у него близился день пересдачи. Мы договорились, что я неделю поживу один, потому что к деду возвращаться категорически не хотелось. Возможно, прозвучу как сучка, но я всё же ждал, когда он извинится первый. Ближе к вечеру мы с Бэком свалили на лёд.       То есть, он сидел на трибунах и решал задачки, я просто подъезжал время от времени и проверял всю эту хрень на калькуляторе. Он делал успехи. В принципе, я всегда знал, что он не глупый, просто надо было нормально объяснять; меня понимать было гораздо легче, чем учителя. Учителя и ученики часто живут в отдельных мирах и даже наречия как будто используют разные. Вечером было много народу, ближе к закрытию толпа рассосалась, даже Мила свалила на свиданку, а у нас с Отабеком свиданка была прямо здесь, не совсем романтичная, зато продуктивная.       К концу я сильно устал; кружилась голова и подташнивало, отдышаться каждый раз становилось всё сложнее, и в тот момент, когда я решил закругляться, какой-то хер дёрнул меня попробовать тройной. Так что я чиркнул коньками, оттолкнулся левой и уже через секунду ебнулся об лёд с размаху. На мгновение мир стал чёрным-чёрным, а потом вернулся, мыльный и прилушённый. Я проморгался. Тело пульсировало как сумасшедшее. Отабек заинтересованно оторвался от тетрадок.       — Всё норм? — прокричал он со стороны трибун.       — Ага, — я приподнялся и первым делом проверил саднящую ногу на целостность; растяжение связок — последнее, чем мне хотелось обзавестись в канун соревнований. Ступня болела, но не так, как при травме (с этим чувством я был знаком на ура, к сожалению). Эта боль звучала как ушиб, как небольшой синячок на щиколотке. Где-то на лбу созревала здоровая шишка. На этом всё. Даже не верится, что повезло. И на кой-хер мне сдался этот тройной?       Нашёл, с чем экспериментировать, разозлился на себя я и поднялся, решив, что на сегодня точно всё. Устал.       Прошёл немного вперёд и застонал от закружившейся головы. Будто кто-то взболтал, как снежный шар, да так, что верх и низ разлетелись вправо-влево. Во рту горячо и темно. Я не доехал до бортика, остановился и осторожно присел на лёд, а потом и вовсе прилёг, потираясь виском о холодное. Было жарко, лёд подо мною таял. Всё ок. Было, и такое было — я раньше тоже чувствовал себя не оч от усталости, и год назад, и два, и три. Всё это давно знакомое. Нужно полежать. Думать получалось только о том, как бы это не повлияло на турнир. Если не доползу до участия, сдохну без угрызений совести. Я ведь ради этого только и жил.       — Эй, — голос Бэка прозвучал почти над ухом; я приоткрыл один глаз и рассмотрел его кеды в опасной близости от носа. — Всё точно нормально?       — Голова кружится, — пожаловался я. — Вот лежу.       — У тебя там кровь.       Я провёл над губой и вздохнул. Ну да, кровь. Собрал её ладонью и размазал по льду. Отабек присел рядом.       — Пойдём в медпункт.       — Там закрыто. Если он вообще открывается.       — Тогда в аптеку. А полежать ты дома успеешь.       — Подними меня, — он осторожно взял меня за подмышки и поставил на ноги, отчего мир вокруг сделал очередной кульбит. — Пиздец, Бэк, я сейчас сдохну, — поймал несколько капель крови языком и выплюнул.       Возле дома Алтына находилась круглосуточная аптека, мы купили ватные диски и витаминки (оба сошлись на том, что они вкусные и они нужны). В квартире я наконец-то плюхнулся на несобранный с ночи диван и стал зарываться в одеяло, как ящерица в песок. В голове творилось что-то пьяное, но после нескольких стаканов воды постепенно приходило в норму. Пока я пытался найти удобную позу для сна, нащупать любимое углубление у спинки дивана, он умылся, сходил на кухню и наверняка умял всё, что я таким трудом наготовил. Даже несолёное.       — Мне кажется, я знаю, что это, — пробормотал я, когда он прилёг рядом. — Это пароксетин.       — Паро-что?       — Антидепрессант такой, — я приподнял краешек одеяла, пуская его к себе. — С него надо сходить постепенно, а я просто принимать бросил. Как пачка закончилась, так и бросил.       — Так у тебя ещё и депрессия, — его тон был совсем не радостным.       — Ну вряд ли прям она, — уклонился от ответа я. — Просто купил по рецепту.       Он поджал губы, задумчиво пялясь в потолок, а потом выдал следующее:       — Почему ты такой проблемный?       Сердце ухнуло вниз. Я обиделся, но виду не подал. Почему же? Сам не знаю, почему такой — человек-тридцать-три-несчастья, ходячий справочник по болезням, презерватив, наполненный кучей болячек. В глазах на миг кольнуло, потому что жизни хорошей хочется, хочется сказку, хочется Ла-ла лэнд, которого не случится, потому что ну я же не мюзикл. Дедушка в прошлый раз сказал, что я нервотрёпка. Настя сказала, что мерзкий. А Бэк — что проблемный. Я взглянул на торчащую из одеяла руку. Шрам не болел, но оставался таким же красным, устрашающим в темноте. Мне было плохо от мысли, что он останется со мной до конца дней — воспоминания были болезненными; каждый раз, глядя на него, я переживал те минуты заново. Чувство не из приятных.       — Как думаешь, было бы лучше, если бы я всё-таки сдох?       Он подумал.       — Для тебя — да. Может быть, тебе так было бы легче. Но не мне.       Заколотилось в горле. Я сглотнул, подхватил Отабека за руку, перекинул через себя. Заворочался, прилип ближе, ткнулся носом под кадык, туда, где пахнет потом и специями, восточными сладостями — успокаивающе. Вдохнул его и прикрыл глаза. Он не отстранился. Здесь, в теплом гнезде, намного легче переживать всё это говно, и похер, что он только что назвал меня проблемным и намекнул, что смерть моя это в каком-то смысле правильно; зато здесь так тепло, так безопасно, что я без сомнений его простил.       Слабохарактерность?

***

      Утром Бэк был сонный, у него слипались глаза, а волосы торчали в разные стороны, как у воробья. Он примял меня грудью к дивану, расцеловывая шею и за ухом сухими после сна губами, немного языком, чуть-чуть — зубами, мягко так. Водил, лизал, оттягивал. Я безвольно валялся под ним, только что проснувшийся, бездумно щурил глаза. От горячего дыхания под ушком поднимались волосы на затылке, и тело становилось мягкое, как зефир, который на языке горячем тает. Он пощипывал губами кожу до приятной щекотки, поглаживал бархатные бока и утомлённо сопел прямо в ухо, так, что хотелось съёжиться.       Это было хорошо, но не похоже на него.       Поборов сонливость, я кое-как повернулся к нему лицом и просипел.       — В чём дело?       — Мне приснился кошмар, — кратко ответил Отабек, добираясь до моих губ.       Интересно, что за кошмар такой, если после него — вот так вот, подумал я, но расспрашивать не стал. Он тыкался в губы, как котёнок, едва размыкая их, так, что языку не протиснуться. Глаза были припухшими после сна, движения пьяными, и я кайфовал с того, каким беззащитным он был в эту минуту. Казалось, что я мог взять его в ладошки или даже положить в кармашек — настолько маленьким он был, этот большой с виду тигр. Я не знал, что это был за кошмар, но хотел, чтобы Бэк забыл о нём, поэтому лениво отвечал на все недопоцелуи, нежась, мечтая пропахнуть им. Трогал липкие горячие плечи, гладил по затылку, заставлял терять терпение, медленно уводя его из всего неприятного к себе поближе.       От всего этого безобразия ныло в груди и в паху.       Следующий час мы доводили друг друга до оргазма руками. Елозили по дивану, отбрасывая в сторону подушки, пытались подружиться с одеялом и затыкали друг другу рты. После этого у Алтына были красные щеки, блестящие шальные глаза. Кроме удовольствия в них было что-то ещё, что-то на грани тоски и нежности (но я не был уверен, что он способен на эти чувства в их полной мере, серьёзно, это было слишком чуждо его лицу, я как-то боялся верить). Повалявшись ещё полчаса, я пошёл отмываться в ванную, пока он готовил какой-то примитивный омлет. Я пощипал у него с тарелки немного и пошёл собираться на тренировку, но Отабек остановил.       — Давай не пойдём на каток? Пойдём в бар.       — В котором ты работаешь? — додумался я. — А меня туда пустят?       — Я скажу, чтоб пустили. Всё равно ты вряд ли согласишься бухать.       Я хмыкнул: зож однажды, зож навсегда. Согласился, потому что на следующий день у него был назначен рейс.       Вечером мы собрались и поехали туда. Место оказалось приличнее, чем было в моём воображении — там не было адской тусовки, как в клубах, не было очень громко. Темнота в зале и тёплый свет на сцене. Зато людей было много — на меня не особо обращали внимание, хотя я и так не рассчитывал, что хотя бы кто-то из них знает меня в лицо. Когда у тебя юность изо всех щелей, тебе не до спорта — хочется танцевать, веселиться, заводить отношения, а фигурное катание по телеку это так, извращение какое-то. Из разговора с Алтыном я узнал, что в местном инди-бэндэ отсутствует гитарист (типа у него учёба в мгу и иногда он из-за неё сачкует), Отабек его заменяет днём. Плюс у него творческий дуэт с какой-то девицей, которая по счастливой случайности оказалась здесь же. Её звали Юля, кажется. У неё были длинные светлые волосы живописной волной и глаза, то ли синие, то ли зелёные, как у бэмби из диснеевского мультика… даже не глаза, а звёзды. И улыбка с ямочкой на щеке.       — Блин, я же твоя фанатка! — ахнула она, не зная, куда деть руки, её лицо засияло сверхновой. — Серьёзно, я ни одного выступления с тобой не пропустила, ты же… ты же просто класс! Можно мне твой автограф, а? Пожалуйста.       Я смутился. Не каждый день к тебе проявляют внимание красивые и, что главное, взрослые девушки. Несмотря ни на что, адекватную часть своей фанбазы я любил просто за то, что она есть, но каждый раз осторожничал. Потому что дичь случается; как-то раз я встал сфоткаться с толпой, а какая-то девка вырвала у меня клок волос, а когда я прилетал в Японию, один мужик вынюхал про гостиницу и постоянно крутился возле горячих источников с фотиком. Но Юля выглядела на удивление нормальной. Я согласился на автограф и немного спрятался за руку Бэка. Она порылась в рюкзаке.       — Блин, я, кажется, скетчбук забыла! Блин! Подожди, я щас что-нибудь принесу, лады?       Я кивнул, она убежала. У неё была неплохая фигура и хороший вкус в одежде. Я представил её рядом с Отабеком. В итоге пришлось успокаивать себя же: всё в порядке, он гей, он дрочил тебе сегодня утром. Ты ему тоже дрочил, и ему очень нравилось.       — Так это вы с ней выступаете?       — Ну да. Она вообще тут везде — и на разливе, и дизайнер листовок, и плейлист она тоже подбирает, вроде, — я вслушался в музыку, доносящуюся из колонок. Хозиер, «Джэки и Уилсон»; прикольно. Отабек облокотился на барный стульчик.       — В общем, тут только алкашка и кофе.       Я вообще не умел в кофемашины, поэтому немного потоптался возле неё с картонным стаканчиком и решил было уже уходить, как рядом возникла Юля.       — Давай помогу! — она потыкала наманикюренным блестящим пальчиком по каким-то кнопкам, и машина пришла в движение. — Кстати, вот, — она протянула мне глянцевую листовку и жидкую помаду. — Ничего другого не нашла, но ты же распишешься?       Я быстро почеркал по листочку, немного испачкал руку, но Юля осталась довольна. Таких, как она, фанатов я действительно любил. Наверное, я должен быть благодарен за то, что они стэнят меня.       — Вот твой кофе, кстати, — я поблагодарил и поскорее присосался к напитку. — Офигеть, не ожидала тебя здесь увидеть. Это же надо было так повезти, да? — я пожал плечами. — Ты же несовершеннолетний, как тебя вообще пустили? Тебя Алтын притащил, да? Вы реально друзья?       Я кивнул.       — Вы с ним работаете?       — Ну да. Делаем каверы на всякие ламповые песни, я вот люблю Дотер, он — Пилотов. Он с гитарой, я за микрофоном. О, приходи как-нибудь послушать! Сбацаем что-нибудь твоё любимое.       — Окей, — пауза. — А он с вами давно? — внезапно поинтересовался я.       — Алтын? Не-а, недавно пришёл. Ну как, недавно. Может, в октябре где-нибудь. Он переехал сюда только осенью, ты не знал? — я помотал головой; я о нём мало что знал; только что, что он сам рассказывал. — Ну, у него тут дядя вроде с менеджером дружит, вот его и устроили к нам по-быстрому. Ему вообще дядя в первое время помогал, с жильём тоже, кажется… не помню уже. Отабек нормальный, только прогуливал зимой много. Мне-то ничего, остальные бесятся.       Я молча попивал кофе и незаметно нюхал размазанную каплю помады на запястье (всё, что видеть другим не стоило, я скрыл широким напульсником с ac|dc). Пахло не то малиной, не то вишней, немного мятой, так странно, косметически. Думал, почему же Бэк всё-таки приехал сюда, то есть, не просто погулять, а на целое насовсем. Что же ему дома так не жилось, что пришлось смыться в другую страну, перейти на домашнее и выпросить у дяди квартиру. Жизнь и так сложная, а он её ещё усложнил вдобавок. Ну не дурак ли, синоним слова абсурд. Может, у него был неудачный каминг-аут и отчим выкинул его из дома? Хуево, когда так. Я фыркнул и вдруг понял, что она выжидающе смотрит на меня.       — Что? Прости, я прослушал.       — Можно фотографию, говорю? Если не сложно. Мы быстро сфотографировались на фоне большого плаката Фредди Меркьюри, я попросил её никуда эту фотку не скидывать. Будет лучше, если никто не узнает, что я шастаю по ночным местам, ведь за мной кто угодно следить может, а если новости дойдут до деда, он меня в фарш превратит. Оно мне надо?       Я за один вечер говорил столько, сколько, бывало, неделями не разговаривал. С ней, с Бэком, с его друзьями, с друзьями его друзей. Их было много, казалось, весь бар. Когда он вышел покурить с парой парней, я всерьёз задумался над тем, что вот он, я, и у меня есть только дед и Бэк, а у Бэка в свою очередь столько товарищей, сколько я бы за жизнь не собрал. Всегда думал, что он одиночка. Это как-то немножко грустно.       После бара мы поехали, куда — не знаю. В три часа ночи дороги были пустынные, он разгонялся нещадно, я несколько раз успел поблагодарить себя за то, что всё-таки напялил шлем. Ветер забирался под него и под футболку, было холодно. В карманах у Отабека валялись сигареты и ключи от дома, я перебирал их пальцами и жмурился на крутых поворотах. Это всё было страшно, я гадал, когда же он наконец остановится, и только потом, когда байк пронёсся по одному и тому же месту по новой, с восторгом понял, что он, в принципе, не ехал никуда конкретно. Он ехал, чтобы просто ехать. Чтобы было движение. Он ждал, когда колёса от земли оторвутся, ждал, что полетит, наверное. А я вцепился с него от страха вылететь где-нибудь на повороте. Чужое сердцебиение пробивало ткань джинсовки и корпус шлема, ударяло прямо в голову (знаете чувство, когда стоите на каком-нибудь концерте прямо возле колонок, и вот барабанщик бьёт в барабаны и вас со сцены сносит? вот). Иногда я его чувствовал слишком хорошо, аж самому жутко становилось. Потом, ближе к рассвету, мы остановились на набережной. Я боялся, что нас засекут, но время было где-то четыре, вокруг — ни души, и ровная вода совсем рядом, воздух пахнет свежестью, ни душный ни разу. Отабек меня обнял крепко, в голове мелькнула мысль, что надо же, я проблемный, а меня все равно так нежно обнимают. Значит, ещё не всё потеряно. Неожиданно вспомнился разговор с той девушкой — про Москву и осень.       — Твои родители знают, что ты гей?       — Ага, — я удивлённо поднял взгляд. — Ну, то есть, отчим не в курсе. Он, если узнает, убьёт меня, а я жить хочу. Сестра с братьями тоже не знают. Хотя я подумывал над тем, чтобы сказать.       — А мама?       — Знает. Не в восторге, конечно, но говорит, что это моя жизнь и что я настолько безнадежен, что она ничему уже не удивляется, — он опустил невесёлый смешок. — В последнее время наше общение чуточку лучше.       — Классная у тебя мама, — он поморщился; я присел на парапет, водя руками по нагретому камню; за спиной блестела вода. — А я думал, ты из-за родителей в Москву сбежал.       Отабек неожиданно выпрямился. Его руки дёрнулись, как будто он хотел их сцепить или неловко почесать затылок. А ещё мне показалось (это, конечно, воображение) что его сердце сделало резкий скачок. Он переступил с ноги на ногу и подошёл ближе. Я задержал дыхание, мысленно попросил, мол, целуй уже, но вместо этого он заговорил.       — Ты вряд ли помнишь, но мы встречались раньше. Года три назад, — я замолчал, потому что понял, что он снова собирается выдать нечто абсурдное; вся моя стабильность мигом полетела к чёртовой матери. — В летнем лагере в Праге, мне было пятнадцать, а тебе не помню сколько, — я помнил лагерь, что мне было двенадцать, а его не помнил. — У нас в семье был скандал за скандалом, все орали постоянно, даже на мелкого… я бы это вообще семьёй не назвал. Я когда впервые тебя увидел, то понял, что мы одинаковые в чём-то, — у меня перехватило дыхание. — Не знаю, в том, как ты смотрел. Просто что-то такое в воздухе витало. Ты на льду тогда был, просто сидел и в отражение пялился. Я это хорошо запомнил. Много думал об этом потом, постоянно возвращался к тому, что увидел. В общем, поэтому я приехал сюда.       В голове никак не укладывалось. В двенадцать я был простым несчастным ребёнком. В душе не ебу, что он там мог почувствовать кроме жалости. Что он там себе запомнил, что это там в воздухе такое витало, что впечаталось в его дурью башку. Абсурдный человек, абсурдный человек, абсурдный абсурдный абсурдный... Я поборол сиюминутную дрожь во всём теле и переспросил.       — Из-за меня?       Он даже, кажется, побледнел. Наклонился и положил мне на плечо подбородок. Я был рад не видеть его лица — от взгляда на него внутри меня случался апокалипсис. Я вслушался — два сердца бьются, как два барабана, в тишине.       — Да.       — Почему? — я почувствовал, как он сглотнул.       — Я просто подумал, что мы похожи. Что ты можешь дать мне то, что могу дать тебе я, — я ничего не понимал в этой жизни; мне хотелось слушать дальше, но хотелось, чтобы он заткнулся нахрен; это всё катилось в каком-то не том направлении, в сторону дисбаланса, к хаосу, как снежный ком, всё ближе к непоправимому. В тот миг он выдохнул в шею и вдруг сказал то, чего мне в жизни слышать не приходилось. — Ты, на самом деле, очень тёплый.       В этот же миг я понял: я влюбился.