Холодные окна

      В среду меня отыскал тренер и с важным видом зажал в углу.       — Значит так, Юра, — грозно сказал он, сжимая ладони на плечах. — Я предоставил тебе полную свободу воли. У тебя было целых три месяца, сейчас до турнира полторы недели, а я даже не знаю, получилось ли у тебя что-то путное.       — Моя хореография это не ваше дело.       Он залепил не хилый такой подзатыльник; я даже немного приложился.       — Каков негодяй! Научись говорить нормально, — взгляд цепких глаз буравил мне душу. — Твоё выступление — это целиком и полностью моё дело, поэтому я должен видеть его с начала до конца хотя бы раз, — нахмурился. — Если я посчитаю его невыразительным, то не пущу на лёд. Хоть на коленях умоляй, не пущу.       — Заявки уже давным-давно поданы.       — Мне всё равно. Я не хочу, чтобы ты позорил меня и сборную.       — Ты должен понимать, Плисецкий, — из-за его плеча выглянула Лилия; надо же, их уже не тошнит друг от друга. — После твоего громкого и абсолютно безответственного заявления мы ждём от тебя очень высоких результатов. Что-то, что оправдает твою самостоятельность.       — Чтобы я посмотрел и не пожалел, что повёлся у тебя на поводу.       — Да понял я!       — Если понял, коньки в руки — и на лёд, — сердито закончил Яков, подталкивая меня к раздевалке.       Я переоделся и взволнованно помассировал грудь, притупляя неприятное покалывание. В последнее время — ничего особенного не происходило вроде — в грудной клетке сводило все мышцы, порой до ряби в глазах. Я каждый раз вносил в список дел поход на нормальное обследование, но каждый раз вычёркивал его, потому что боялся, что доктора на мне поставят крест. Тип, всё, сворачивайся. И как же мне жить после этого? Лёд, как бы я не ненавидел его порой, уже давно стал неотъемлемой частью жизни; не было бы его — и меня, возможно, тоже не было бы.       Ведь что я из себя, опять же, представляю? Прыжки в коньках. И что после меня остаётся? Следы от коньков, и только.       Выступление, помимо финальной части, прошло более-менее гладко. Не сказать, что я не старался, но полностью себя не вкладывал, берёг силы, и показал ровно сколько, сколько хватило бы для оценки хореографии.       — Недурно, — сказал Яков в конце концов. — Хотя я уже говорил, что несколько моментов слишком сложные для тебя.       — Ничего они не сложные, — запыхавшись, нахмурился я. — Я же с ног не валюсь.       Вообще-то, было бы не плохо, похвали он меня: «Боже, Юрочка, это было волшебно, ты гений своих лет, ты лучший, будешь на Олимпиаде сиять». Хотя «недурно» из его уст звучало тоже неплохо. Всё ещё переводя дыхание, я перевёл взгляд на Лилию.       — Хорошо двигаешься, Плисецкий, — похвалила она. — Как будто ничего не весишь. Хотя ты немного поправился с зимы, верно? раньше были только кожа да кости, — я надулся. — Смотри-ка, даже щёчки появились.       — Это что, плохо?       — Ни в коем случае! Ешь на здоровье, голодные обмороки нам тут не нужны. Главное не переборщить. Ты ведь следишь за этим? — её голос в мгновение ока стал грозным; я вздохнул.       — Ну так себе.       Женщина задумалась, приложив костлявый палец к вишнёвым губам.       — Составлю-ка я тебе диету.       Опять эти дурацкие диеты. Попадая под её влияние, я лишался возможности пробовать сладкое хотя бы на кончике языка (для меня это настоящая катастрофа; возможно, так не разобрать, но сладкое я любил больше жизни). Наверное, стоило ей напомнить, что я тут всё же не балетом занимаюсь, что не нужны мне такие жестокие, совершенно чудовищные меры. Надо было что-то ответить сейчас, я соображал, что, но случайно взглядом пополз немного вверх.       Секунда, щелчок, пиздец.       Я впал в ступор. Виктор тем временем сделал два коротких шага ко мне и неловко замер, как будто боясь подходить ближе. Улыбнулся по-своему, мягко сказал: «Привет».       И прощай. Я резко развернулся и пошел в сторону выхода.       — Плисецкий, не наглей! — прикрикнула Лилия вслед, но разве я её сейчас послушаю? Я не наглею. Я бегу. Сбегаю.       Я вбежал в раздевалку и принялся беспорядочно запихивать вещи в сумку, чтобы слинять побыстрее, не переодевшись. Виктор здесь (он серьёзно здесь; пиздец; это как герой твоих кошмаров наяву, это апокалипсис). Что он здесь забыл? Что у него в голове, какие мысли, какие намерения? Что, что, что? Я так долго пытался вытравить его из головы, из жизни, из сновидений, и тут он врывается обратно так, будто на все мои усилия хуй клал.       Вот так всегда: чем сильнее швыряешь бумеранг, тем больнее он возвращается. Вот ведь сучий потрох.       Нервно вжикнув молнией сумки, я дёрнулся к выходу и тут же отшатнулся назад. Виктор неслышно зашёл в раздевалку и плотно закрыл дверь. Температура в помещении стремительно опускалась к нулю. Какое-то время мы стояли в замораживающей время тишине. Первым разбил её он.       — Нужно поговорить.       Я так давно не видел его вживую, поэтому сейчас жадно вглядывался в лицо. Под ослепительно белым светом было видно каждую морщинку у уголков ледяных глаз, мерцающих сейчас особенно опасно. В них было замешано слишком много всего, не разобрать (хотя, как я уже понял, мне вообще сложно разбираться в людях, в любых; все мои представления о них оказываются ошибочны). Он нервничал, покусывал губы. Розовые. Помню, какие они на ощупь — жёсткие и настойчнет нельзя об этом думать, это дерьмо уже в прошлом, выкинь из головы.       — О чем нам с тобой говорить? — я попытался просочиться, но он загородил мне выход. — Дай пройти.       — Нет, постой! — он придержал за плечи и даже нагнулся, чтобы заглянуть в глаза. — Подожди, — я на секунду впал в прострацию. — Это насчёт того, что ты сказал мне тогда.       — Когда это тогда? Пусти уже.       — Недавно, по телефону. Помнишь? — он отошёл назад и прислонился спиной к двери. — Про те фотографии… наши.       По правде говоря, я и думать о них забыл.       Вот вам кулстори: как-то раз, гуляя внутри телефона от нечего делать, я зашёл в аккаунт в гугл диске. Пароль от него был забыт, а потом оказалось, что акк этот был заблокирован за попытку взлома (тут стоит припомнить старый телефон, выброшенный некогда в окно). Короче говоря, пришлось знатно попотеть, чтобы восстановить в него доступ — чисто из любопытства. На первый взгляд за распароленными дверьми не скрывалось ничего особенного — всякие штуки для школы, доки для распечатки, несколько давнишних фоток ещё со старого фотоаппарата. Но помимо всего этого барахла в специальной папке, помеченной жизнерадостно-жёлтым (признаюсь, я был жутко сентиментален в то время) мне удалось откопать настоящее сокровище. Архив фотографий.       Наших.       В тот момент я убедился, что Бэк не смотрит, и с замиранием сердца пролистал их с начала до конца, разрываясь между счастьем (от того, настолько искренними были мои чувства) и ненавистью (от того, как быстро всё это пало).       В основном фотографировал я. Виктор же всегда говорил, что не стоит, что это лишнее, что это может попасть не в те руки, и тогда никому хорошо не будет. А я всегда хотел запечатлеть его таким, каким видеть мог только я. Сонным и мягким, потрёпанным, смотрящим камеди клаб на ТНТ, переключаясь на канал классической музыки во время рекламы. Или вот ещё: наше маленькое свидание в Японии в день, когда я ещё не знал, что происходит (возможно, именно в этот день он впервые поцеловал Кацуки; возможно, именно поэтому он не смотрел в камеру и даже немного хмурился).       И ещё кое-что — наши поцелуи. Это было так недавно, но, видя себя там, я не верил, что смотрю на одного и того же человека. Неужели я был таким счастливым? Тогда, пересматривая фотки снова и снова, приближая до безобразных пикселей, я терялся в нахлынувших эмоциях. Удалить бы их все до единой. Я даже пытался, но не смог. И корил себя потом за это.       Упомянуть о них в том разговоре… ну да, это было прикольно. Даже весело. Заставлять его нервничать всегда весело. Это задумывалось как мстительная шалость, но, кажется, он воспринял это слишком серьёзно. Испугался.       — Ты только за этим сюда прилетел?       — Так быстро, как только смог. Ты не брал трубку, я… фух, — он устало потерся затылком о дверь. — Не делай этого. Я не говорю про себя, свою жизнь ты тоже загубишь.       — Капец, — вздохнул я. — Ты думал, я настолько туп, что выложу их?       — То есть ты не…       — Нет, конечно! Это была шутка.       — Шутка… — он облегченно рассмеялся, растрепал платиновые волосы; как он всегда красиво это делал… — Хорошо. Замечательно. Больше не шути так, ладно?       — Ладно, — я поправил сумку на плече. — Это всё?       — Нет.       Я внимательно посмотрел на него, пытаясь прочесть всё по выражению лица. Я ведь мог уйти. Не думаю, что он стал бы меня удерживать, хватать за руки и запихивать в раздевалку обратно. Так почему же я стоял как вкопанный? Он долго собирался с мыслями, в конце концов проглотил и произнес:       — Прости меня.       — Нет, — тут же ответил я. — Никогда.       Возобновилось молчание — ещё более напряжённое, чем до этого. Опущенными глазами он рассматривал холодный пол и комкал в пальцах рукава, как стеснительный подросток. Такое непривычное зрелище. Я смотрел и сгорал от сдавливающего чувства обиды. Отчего он такой? Разрушительный. Для него так принципиально возвращаться и портить абсолютно всё. Как так получилось, что за какой-то неполный год он умудрился превратиться из моего личного Бога в настоящего Дьявола? я был уверен, был бы заготовлен мне котел в аду, его растапливал бы лично он.       Помнишь, с чего все началось? С громких стонов в его спальне и ощущения, что весь мир трещит по швам. За что?       — За что? — осмелился спросить я.       — Что за что?       — За что… то есть, почему? Я сделал что-то не так или… — я растерянно развел руки в стороны, не зная, что сказать. — Или ты понял, что слишком старый для меня… или ты просто втюрился в Кацуки…       — Юри здесь не причем, — отрезал Виктор; я судорожно вдохнул.       — Тогда я просто не понимаю. Не понимаю, где поступил неправильно, что я такого натворил ужасного, чтобы ты обошёлся со мной вот так. Просто скажи мне уже.       Я установился на него пытливым взглядом. Этот вопрос мучил меня так сильно, что будил по ночам иногда. Что было со мной не так, чтобы он решил, что какой-то там Юри лучше? Ему было плохо со мной? Нет? Да? А если да, то, опять же, почему? Я имел право знать. Виктор немо пошевелил губами, вдохнул и выдохнул короткими рывками:       — Я всё равно не знаю, как объяснить.       — А ты постарайся. Потому что я уже полгода себе голову над этим ломаю.       Он вымученно покачал головой, нахмурился, прикрыл глаза. Только тогда я понял, как сильно дрожат его губы (один взгляд на них вызывал у меня сильнейший озноб). Я снова окунулся в воспоминания — тот момент, когда он прижал меня в аэропорту и потребовал объясниться за испорченную психику его японской свинки. Тогда его аура сдавливала сердце так, что меня потом весь полёт подташнивало. Сейчас он выглядел… испуганным? Вот, что случается, когда смотришь страху в глаза. Клянусь, в аэропорту я смотрел на него так, как он на меня сейчас. Время шло, я терпеливо ждал ответа. Он потер лоб и сказал:       — Не знаю… я просто не смог.       — Чего? — у меня пересохло во рту. — Чего ты не смог?       — Не знаю, — снова ответил он. — Любить? Заменить тебе родителей. Спасти. Я так хотел тебя спасти…       Внутри все перевернулось несколько раз, но я нашел в себе силы рявкнуть.       — Для того, чтобы заменить родителей, не обязательно пихать в ребенка член! Это ты тоже объяснишь «спасением»?       Он бледнел ежесекундно. Господи, внезапно подумалось мне, пусть он снова станет ублюдком — мне было стыдно на него кричать, хотя стыдно быть не должно.       — Я хотел тебя приласкать, — почти шепотом ответил он; у меня загорелись уши. — Я переборщил, это было лишним.       — Это было охренеть как лишним! — он вздрогнул. — Из-за тебя я думал, что секс с парнями в четырнадцать — это норма. Думал, что без этого не обойтись, что все так делают!       — Тебя все устраивало.       — Ещё бы меня не устраивало! Я думал, дело в любви. Я ведь правда любил тебя, — от собственных слов защипало в уголках глаз; это была любовь; самая первая и самая большая. Все говорят, что первая любовь — сильнейшая, что всё, идущее потом — послевкусие. Какое же гадство, первой моей любовью стал он.       — Прости меня.       — Да хрена с два! Как у тебя вообще на меня встал?       На его губах повисла кривая улыбка.       — Тебе, может, говорили уже, но ты никого не оставляешь равнодушным. Никогда. С тобой всегда хочется сотворить что-нибудь эдакое.       Дежа вю. Правда, говорили уже. Вот только кто и когда?       — Я не понимаю.       — В нашу первую встречу ты выглядел таким пустым. Как будто ждал, что это пустоту кто-то внутри тебя заполнит. Такие, как ты, часто приманивают людей. Все думают: сейчас в его жизни появлюсь я, и что-то изменится. Я попробовал, но не смог, потому что не думал, что все будет так.       Он говорил погаными загадками; рассеянно покачал головой, пытаясь уложить все это в сознании.       — Скажи уже мне нормально, какого хера тебя не устраивало.       — Ты… ох, — простонал. — Я не знаю… ты будто не существуешь без людей, — я испуганно округлил глаза; Виктор облизал губы и продолжил. — Ты всегда жаждешь любви. Тебе мало. Ты ищешь спасения в других, но стоит оказаться одному, как все возвращается. Ты хочешь отдаться им без остатка, это как… прыгнуть в пропасть с разбега. Я не хочу быть этой пропастью, — он перевел дыхание; я же не мог дышать вовсе. — Я был для тебя всем. Это слишком большая ответственность для меня.       — Ты струсил, — я с удивлением вслушался в свой ослабевший голос.       — Ты всегда смотрел на меня так, будто я - твой мир, — так и было. — Ты ждал от меня какого-то чуда, что я каким-то образом заберу все твои страхи навсегда… но я ведь не всесильный. Я бы тебя не спас. Рядом с тобой я чувствовал себя беспомощным, это сводило меня с ума.       Я уставился куда-то вперёд, выше его плеча, пытаясь осмыслить это. Так вот, что я, по его мнению, делал не так. Существовал? Это так больно. «Я чувствую себя таким беспомощным, что я ненавижу тебя, — произнес в голове голос Бэка. — Иногда мне хочется тебя убить». Раньше я не особо вдумывался, но сейчас, кажется, понимаю.       — Ты слишком сложный, — наконец-то закончил Виктор.       — Поэтому ты нашел другого?       — Не трогай его, — нахмурился Виктор; на несколько секунд я увидел его тем, кем привык видеть на публике, уверенным сильным. — Юри ни в чем не виноват. Он простой, в нём есть от всего понемногу, с ним всегда всё очень легко. А ты… — он запнулся; я потребовал:       — Договаривай.       — Рядом с тобой мне плохо, я виню и ненавижу себя.       Меня начинало трясти.       — Когда ты позвонил мне в тот вечер, — воспоминания были пугающе свежи. — Всё, что ты сказал, это… то, что тебе понятно. Ты даже не попробовал объясниться.       — Я был рад, что нам не пришлось разговаривать, — пожал плечами он. — Думал, что ты позлишься, но это пройдёт, в твоём возрасте все раны заживают быстро.       — Да ничего не прошло! — взвыл я. — Нихуя ничего не зажило!       — Я не горжусь тем, что сделал! — вспылил Виктор. — Тогда и дальше, видя тебя на льду, я ненавидел себя, так сильно, что не поверишь. Я не должен был с тобой приключиться.       невыносимо       — Ты все сломал. Всё.       — Мне очень жаль.       Всё трещало по швам. Из меня выкачивало душу, в носу щипало, я не мог больше вымолвить ни слова и думал о том, что психолог с антидепрессантами не помогали, но всё наладилось, как только появился Бэк… и как стремительно все возвращалось к истокам, стоило ему отлучиться. Уже возвращается. Я хотел, чтобы он оказался здесь, заслонил от всего спиной, чтобы прижал к себе крепко и навсегда, я хотел спрятаться. От этих желаний становилось отвратнее, потому что они доказывали: Виктор оказался прав. Я был проблемным — это была моя самая главная проблема.       Я чувствовал, как дрожали губы и руки. Ненавидел его правоту, ненавидел то, что услышал, ненавидел себя за то, что существую, и видит бог как же мне хотелось исчезнуть.       -…нет. Не плачь, пожалуйста, не плачь… — он протянул руки вперёд, чтобы обнять, но я неосознанно отступил подальше. — Мне больно на это смотреть.       — А мне не больно? — под веками собиралась влага. — Мне — не больно?..       — Я никогда не хотел причинять тебе боль, — он выглядел так, как будто был готов сам заплакать; так сильно у него блестели ледышки вокруг зрачков. — Веришь или нет, я до сих пор люблю тебя...       — Врёшь, — с трудом выговорил я, слизывая первые слезы с губ.       — Возможно, эта не та любовь, которая тебе нужна сейчас, но я никогда умышленно не желал тебе зла. Я хочу для тебя счастливого будущего… Я боюсь за тебя, Юра. Страшно боюсь. Иди сюда…       Он сделал шаг вперёд, я всхлипнул.       — Не трогай меня.       Он был для меня всем, и это его пугало. Он показал любовь и понял, что зашёл слишком далеко. Он не хотел, чтобы от него зависели. Он взял на себя слишком много и страдал от этого. Сердце крошилось на кусочки — из-за него и из-за себя.       Слезы накапливались и текли, взгляд заплывал солёным, но я не мог не смотреть на него сквозь туман, не моргая. Смотрел, а в голове билась только одна мысль, о том, что этот человек — всего один ебаный человек среди семи миллиардов людей — мог причинить столько боли, сколько эти миллиарды не смогли бы в себя вместить.       Тишину, наполненную рваным дыханием, разорвал скрип двери.       — Ой, — удивилась Мила. — Здравствуйте, Виктор Евгеньевич…       — Привет, Мила, — пробормотал он, не сводя с меня взгляда.       — А мы Вас не ждали.       Она внимательно посмотрела на него, потом — на меня; я быстро повернулся спиной и натянул капюшон олимпийки на голову.       — Эм, всё в порядке? — не понятно, кому был адресован вопрос; Виктор пробормотал, что всё в норме, а я улучил момент и выскользнул в дверной проём.       Всё плыло и путалось, коридоры как один, я не знал, куда иду, в страхе заплутать в этом холодном лабиринте. Дёрнув первую попавшуюся дверь, я ввалился в темную душевую, захлопнул дверь на щелчок и облегчённо осел на холодный пол. Съежился в шарик. Как же хочется пропасть. Слез было много, они текли горячие, я вытирал их подолом футболки, оставляя на ней темные пятна. Тело содрогалось, будто силясь изрыгнуть из себя нечто инородное. На истерику не был сил — я просто спрятал голову в колени и заскулил в себя.       Я ведь жаждал этих извинений. Ждал дня, когда он упадёт передо мной на колени, будет жалеть, умолять о пощаде. Я хотел, чтобы он плакал, но даже сейчас, когда его глаза болезненно блестели от слез, я не чувствовал никакого удовлетворения. Он попросил прощения за мой сломанный мир, а потом доломал его. Кто так, блять, делает? Я закусил колено, чтобы не быть громким, ощущая, как под зубами скрипят сухожилия.       Чёрт знает как, все мысли постепенно сводились к Отабеку. Могло ли такое быть, что с ним получится то же самое? Что когда-нибудь его достанет моя унылая рожа и он сольётся. Он говорил, что я проблемный, но на следующий же день обнимал, целовал под ухом, заставлял мир вращаться вокруг нас. И это было искренне. Я нуждался во всем этом сейчас так сильно, не представляете, как; одиноко стиснул себя руками и вздрогнул — это то, о чём Виктор только что говорил. Эта зависимость, эта несамодостаточность. Разве это так плохо, принять руку помощи в трудный момент? Ведь нет. Уверен, Виктору самому хоть раз хотелось, чтобы рядом была опора. Чем же он отличается от меня? Как всё так вывернулось?       Как же не хочется думать.       «Ты не существуешь без других людей»       Зависимость. Почему ты такой, обратился я к себе. Почему ты причиняешь себе проблемы, можно ведь жить нормально, ну ведь можно… А ты даже не стараешься. Гадкий, жалкий, убожество. Убожество — я разозлился и с горяча пнул железную дверь. Раздался гул.       — Эй? — по ту сторону двери послышался голос Милы. — Юра, ты здесь?       Я собрал в голос всю мощь и сказал как можно твёрже.       — Я не хочу разговаривать.       — Послушай, я, может, лезу не туда, просто по твоему лицу видно, что всё далеко не ок, — я услышал, как она прислонилась к двери. — Ему не понравилась твое хорео? Да ты не слушай никого, оно у тебя гениальное, нам всем пипец как понравилось…       У меня впервые не поднимался язык назвать её сукой. Я приподнялся, чтобы открыть ей дверь, но потом откинулся назад и заткнул уши пальцами. Подумал: всё. тебе больше не нужна ничья любовь. Тебе вообще ничего такого не нужно: ни любить, ни быть любимым. Забудь. Ты не умеешь это всё дозировать, пусть другие милуются, это не твоё. А ещё для начала полюби себя.       Но любить себя не получалось, только жалеть, а жалость — это не то, к чему нужно стремиться.       — Эй, — не унималась она. — Ты там живой? — подергала ручку; я выдохнул.       — Мила, я не хочу ни с кем разговаривать.       — Окей. Но ты меня понял, да? Зажги на выступлении.       Выступление. Я готовился к нему так долго — настраивался, как радиоволна в старом приёмнике, долго и кропотливо. Сейчас это потерпело надлом. Я никогда уже не выступлю так, как мечтал — только не с такими мыслями в голове.       Я тихо всхлипнул в колено. Сначала слов было не счесть, потом — совсем ни одного. Зато было много боли. Тяжелой, не фильтрованной. После большого перерыва ощущать ее было так мучительно — особенно, когда начинаешь потихоньку привыкать к идее, что дальше будет лучше. А эта дрянь притаилась, вернулась, и вот я сижу, обхватив колени; поджав губы, смотрю на плитку под ногами и плачу. Ненавижу плакать. Виной всему снова был он — родной от мозга до костей, но такой жестокий, такой… кто так говорит с детьми? кто говорит такие вещи в лицо? Правду сказал, не стоило ему со мной приключаться.       Когда соль съела глаза, я поднялся, включил небольшую струю холодной воды и аккуратно умыл лицо. Боялся, что встречусь с ним — он наверняка искал меня по коридорам. Лишь бы Мила не выдала меня, лишь бы ей хватило ума… Но время шло, а он не объявлялся, я не считал, сколько сидел один. Может быть, час. Или полтора.       Спрятал голову за капюшоном, глаза — за солнечными очками, чтобы скрыть покрасневшие веки (я растёр их до скрипа и теперь они были очень сухие).       Проблемой было не что-то извне. Проблемой был я сам. И проблему эту я взялся досконально решить — раз и навсегда. В этот раз все было более спокойно, больше решено, чем сделано спонтанно. Я вынес на балкон стул, подставил к окну, распахнул его. Забрался на хрупкий подоконник, сначала коленями, а потом выпрямился во весь рост и с опаской поглядел вниз. Высоко, аж колени подкашиваются. Шансы выжить нулевые, это тебе не железкой по венам, это раз — и всё. Никаких мыслей, никаких терзаний; мирная благодать.       Ведь так?       Можно было сколько угодно ходить к психологам и заниматься самоанализом, йогой, медитацией, проходить курсы антидепрессантов один за другим, заручиться поддержкой Бэка… но что-то подсказывало, что это всё бесполезно. Не думаю, что способен исправиться. В конце концов, такая она, моя сущность. Я устал давать себе шансы.       Я шумно сглотнул, безотрывно пялясь на тонкую полосу асфальта внизу. Хватка на оконной раме была просто железная, настолько я боялся сорваться. Это было грустно; бояться мне как раз-таки не стоило, даже наоборот, но руки всё равно впивались в края так крепко, что никакая сила не оторвала бы их оттуда сейчас. Там ходили люди. Глаза слезились, но уже больше от сухости. Интересно, как это будет? Помотал головой — неважно, как. Главное — результат. Давай, сделай шаг, и сразу станет так хорошо. Проблема исчезнет.       Если смотреть вперёд, там только небо и верхушки домов, высота кружит голову, тошно. Я выдохнул раз, другой. И чуть не полетел вниз от телефонного звонка в кармане. Брать не стоило, но мелодия была знакомая, поэтому я посильнее вцепился в раму и вытащил одной рукой смартфон.       Бэк. Только тебя не хватало, устало подумал я, я ведь решил уже со всем покончить. С тобой тоже. Потому что когда-нибудь ты поймёшь то, что понял Виктор; ты и так уже обо всём догадываешься. Скоро тебе тоже захочется чего попроще.       — Алло?       — Угадаешь, что произошло?       Его голос был весёлым. Я нащупал носком выступ и попробовал наступить на него. Тёплый.       — Даже не представляю.       — Я всё сдал. На отлично.       Ого. Сердце невольно сделало радостный тудум; ты молодец, Бэк. Правда. Почему-то стало так горько, что можно было сказать: язык вяжет.       — Ты молодец. Правда.       — Просто из тебя на редкость хороший учитель, — здесь, наверху, был сильный ветер; он растрепал волосы. Алтын промолчал, видимо, ожидая ответа. — Что делаешь?       — Да так, — я не удержал голос, он немного сорвался.       — Где ты?       — Неважно, — это так грустно, просто ну пиздец. Грустно… почему, мысленно спросил его, почему ты позвонил сейчас? зачем ты рассказываешь мне про свои экзамены? зачем ты со мной вообще водишься? Небось тоже думаешь, что сможешь изменить что-нибудь. К чёрту, Бэк, я уже влюбился в тебя, и вскоре мы сломаем друг другу жизнь. Всё повторяется.       — Нам нужно расстаться.       Сказал и ощутил, как трещит его мир по швам. Вау, ты воистину ублюдок, Юрец. Под ногами всё ещё завывал ветер, я осторожно сдвинулся к самому краю.       — Что?       — Так надо.       В трубке воцарилось мучительное молчание; невыносимей всего было не видеть его выражения лица и не знать, о чём он думает; в конце концов он подал голос. Я даже не узнал его — таким хриплым и тихим он стал за какую-то пару секунд.       — Почему?       — Потому что у меня проблемы. Большие проблемы, Бэк.       Послушался приглушённый вдох. Я стоял на краю пропасти, бездумно смотря куда-то в чистое розовое небо (красиво сегодня).       — Проблемы? — наконец-то переспросил он; я вдруг понял, что этого слова в последние дни стало слишком много, до бешенства.       — Да.       — То, что у тебя проблемы, не даёт права поступать с другими по-мудачески, — слишком резко ответил он; я даже дёрнулся; молчание затягивалось, поэтому я перехватил трубку понадёжнее и произнёс.       — Прости.       Пиздец, я как Виктор. Точь-в-точь. Алтын снова сорвался.       — Ты… как ты… — больно слышать его таким. — Как же меня заебали эти твои «проблемы», — я закусил губу. — Чего тебе не хватает?       Я недоуменно моргнул.       — Что?       Он сделал вдох; я услышал шорохи и шарканье. Как он шмыгает носом.       — Ты же сраный золотой ребёнок. Красивый, богатый, умный, у тебя такой талант что дай боже каждому, — я ошарашенно смотрел вперёд, пытаясь сопоставить эти слова с собой. Золотой, красивый, талантливый? нет, это совсем не я. — У тебя получается всё, к чему бы ты ни прикоснулся, так чего же тебе, блять, всегда мало, что ты пытаешься привлечь к себе внимание?       Я поймал дрожащие губы зубами; не верилось, что так говорил мне Он; он бы так не сказал. Или он всегда так думал?       — Не пытаюсь я ничего к себе привлечь.       — Тогда почему тебя так тянет выдумать новую причину страдать?       — Ты спятил.       — У тебя есть всё, — заговорил он, мне подумалось, что сейчас, наверное, он нарезает круги по комнате. — У тебя есть я. Я всегда рядом, Юра.       — Да, — я кивнул непонятно кому. — Я знаю.       — И я всегда пытаюсь помочь, но не понимаю, как. Я заебался, — мои догадки подтверждались одна за другой. — А ты не заебался драму вокруг себя выстраивать? — голос дрожал. — Тебе это нравится?       Я возмущённо выдохнул.       — Бэк! ты что, блять, больной или просто ничего не понимаешь?       — Да твою же мать! — вдруг прикрикнул он, я аж притих; он никогда не кричал, ни на меня, ни на кого-то ещё; узнав, как звучит его голос в крике, я понял, что от него хочется съёжиться. Съежился. — Почему снова ты?! Хочешь, чтобы я прилетел? — да нет же… — Ты можешь хоть откуда-нибудь выкарабкаться сам?       Он тяжело дышал. Боже, я довёл его до истерики, от этого становилось плохо. Вслушивался в его рваное дыхание и представлял, как он мечется в панике, как ищет, что ответить, как телефон ударяется о челюсть. Я совершил непростительную вещь, но так надо — иначе я завёл бы его в отчаяние.       — Почему я такой беспомощный?       Только подумайте — я стою и срусь с ним на пороге смерти.       — Ты не беспомощный. Мне правда очень-очень жаль, — новая порция слёз уже была на подходе; прямо сейчас я разрушал чью-то жизнь, а свою даже не разрушал — топтался по обломкам.       — Я заебался, — в который раз выговорил он ломаным голосом.       — Тебя никто не просил со мной нянчиться.       Пару мгновений от него был слышен только неровный срывающийся хрип, а потом:       — Я больше так не могу.       Нога соскользнула с выступа, и я вдруг понял, что падаю.       Истошно заорав, вцепился руками в обе стороны оконной рамы, напрягся и с силой втолкнул себя обратно в комнату, потерял равновесие и навернулся прямо в кучу каких-то коробок. Внезапно под ногами оказалось очень много старой одежды и прочего хлама, ухо пульсировало, а сердце, кажется, всё-таки умудрилось разбиться о землю. Первые секунды я не чувствовал ни ног, ни рук — они онемели от страха. Тело было как деревянное. Только спустя минуту, осознав, что я всё ещё жив, я позволил мышцам расслабиться. Выдохнул и обмяк на обломках стула. Это было почти.       Телефон валялся неподалёку. Кряхтя, я дотянулся до него, проверил на целостность дрожащими руками, нашёл звонок Бэка во входящих и перезвонил ему. Звонок был сброшен спустя гудок. Я опустошённо распластался в горе хлама, с тоской смотря на раскрытое окно. Снова испугался смерти, снова не готов. И Отабека рядом, судя по всему, больше уже не будет. Мне почему-то казалось, что, не предложи я расстаться, после этого разговора он сделал бы это сам. Как бы то ни было, я снова один. Это было настолько слишком, что уже чересчур — есть ли конец у этого дня и у всего пиздеца, выпавшего на мою участь?       Прикол в том, что это ведь реально моя вина. Это я слишком сложный, это я всех заебал. Проблема, нервотрёпка и так далее по списку.       Что делать? Просто… ну вот что.       Это совсем не смешно. Я устал.       Протянув руку к уху, я ощупал его и с удивлением обнаружил на кончиках пальцев кровь; из рассечённой мочки она стекала по шее вниз и пачкала одежду. Рядом валялись остатки некогда снятого с прихожей зеркала, так что я быстро сложил два плюс два, поднялся, предчувствуя синяки повсюду, и отправился зализывать раны       какая жалость, что далеко не всё можно излечить пантенолом