Холодные окна

      Когда я вернулся в отчий дом, дедушка ни слова сказать не мог, а я в свою очередь произнёс короткое «Давай поговорим» и уверенно перешагнул порог, хотя знали бы вы, каких титанических усилий стоило вернуться в место, где погибла моя мать, сдох отец и вскрылась частичка меня. Где-то полгода назад я ревел на вот этом полу в коридоре; а вот эта серая пушистая поебень пыталась сгрызть мои руки, когда я высовывал их из-под одеяла во сне. Вот в этой ванной я заработал свой шрам. Хороших воспоминаний мало, все неудачные.       Снести бы эту обитель зла к херам.       Мы разместились за столом напротив друг друга, нас разделяла солонка и несвежая ваза с фруктами. Запах витал такой, который я отвык чувствовать — старая мебель, старый человек, вкусная еда на плите и что-то такое жирное, как осадок, на поверхности кухонного фартука. Я деловито положил руки на стол и чуть-чуть подался вперёд, не сводя с него глаз.       — Во-первых, я не изменюсь.       Он молча пережил это безбожие. Очень хорошо. Я выдохнул.       — Во-вторых, я вернулся.       Вслед за мною облегченно выдохнул и он.       — С возвращением, — и улыбнулся; внутри мигом потеплело.       — Спасибо.       — Ты правда остаёшься здесь? Навсегда?       — Да. Я приехал с вещами, — взмах в сторону коридора.       — А что стало с твоим… — он неловко замялся, я благодушно подсказал:       -…парнем. Ничего. Мы расстались, — не знаю, удалось ли сохранить на лице безразличие — весь мир на несколько секунд стал бесцветным, как черно-белый фильм с пониженной яркостью; из дедушкиной груди вырвался какой-то нелепый радостный звук.       — Вот как хорошо!       — Хорошо? — недоуменно переспросил я. — Я что, похож на счастливого человека?       Улыбка медленно сползла с его губ. Я кивнул — ага, маловато во мне счастья, что-то в твоей голове, дед, не сходится. Он задумался, я задумался тоже: а это вообще возможно, взломать его мировоззрение, нажитое за хуеву тучу лет? Ведь что-то мои выходки ему показать должны были. Я надеялся, что всё это не зря. Должно же в его мозгу что-то такое щелкнуть, чтобы перебить церковный хор, колокола или что у него там.       Мы долго смотрели друг другу в глаза. В конце концов он что-то прочёл в моих, и взгляд его стал очень грустным (с каким-то отчаянным ликованием я нашёл в них немного сочувствия). Он не стал меня в чём-то убеждать и брызгать святой водой не начал, даже не ударил ни разу, просто вернул слабую улыбку и спросил:       — Ты голодный?       — На самом деле, очень, — нужно было поддержать разговор.       — Тогда разгружайся, — он поднялся из-за стола. — А я приготовлю что-нибудь сытное.       Это большая победа. Возможно, самая ценная из всех — ни один золотой кубок, ни одна золотая медаль или грамота в комнате на стенке не стоила столько, сколько стоил этот небольшой уступок.       Все вещи, которые я принёс с собой, можно было сложить в один пакет.       Перед тем, как уйти, я хорошо прибрался в квартире Бэка, постарался навести порядок на балконе — там был тотальный погром, кое-что сломалось, зеркало разбилось, чехол от старого кресла пропитался кровью, я честно гуглил, как её вывести, но пятно всё равно осталось, чтоб его. Тем же вечером отстирал всю одежду, которую я за ним донашивал. Единственной вещью, которая осталась со мной, была охеренная футболка с тигром; от неё я избавиться не смог, потому что влюбился всей душой. Внутри прятался крышесносный отабеков запах, а ещё, после того, как я проносил её пару недель, не снимая, к этому запаху добавился мой; всё это как-то в кучу смешалось, и получилось так сладко, по-божески, что я как последний пидорас унёс её домой на себе.       Она даже сейчас им пахла, всё, выносите.       В день возвращения домой я почувствовал, что заболел. Казалось бы, на дворе лето, еб твою мать, как же ты так умудрился, но что есть то есть. Кашля не было, температуры, как дед убеждал, тоже, но была адская вялость, потеря аппетита, сонливость, желание лежать на продавленном диване и безвольно расковыривать пальцем дырку в обивке. Без Бэка всё было не то, и даже акула из икеи под боком не спасала от необходимости оказаться в объятиях. Я ненавидел себя за эту слабость. Выкарабкаться на поверхность к солнцу, а потом снова оказаться на дне колодца с той лишь разницей, что с каждым падением тонешь глубже. Первую ночь я пролежал без сна, впитывая в себя запах сырости и гниения, чувствуя, как затхлый воздух щекочет запястье.       Такое ебнутое тоскливое опустошение. Как пыль на остатках цивилизации. вселенских масштабов руины. Заново не отстроишь. Лежу, обрастаю мхом, осталось только песню написать, как у Флоренс.       Как мне всё это объяснить, чтобы поняли? Одно чувство, так много слов, но ни одно не попадает в точку. Мучительно - быть непонятым. Ещё мучительнее - самому не понимать ничего, ни себя, ни жизни своей.

***

      За два дня перед поездкой в Польшу я наведался в тот-самый-бар. Ноги сами вывели из квартиры, донесли до остановки и привели тусклой вывеске. Мне загородил вход вышибала и потребовал показать паспорт, и тут я вспомнил, благодаря чьим связям оказался внутри в прошлый раз — вот блядство)       — Я же говорю, что совершеннолетний.       — Что-то как-то не верю, — парень пожал плечами и прислонился к стенке. — На лицо вылитый школьник… паспорт-то покажи.       — Да нет у меня, блять, я дома забыл.       — Ну тогда извините меня, — он развёл руками в стороны; из-за его спины выглянул второй.       — Слышь, а ты не этот?.. — он покрутил пальцем в воздухе, изображая кружение по льду. — Я тебя как будто по телеку как-то видел.       Я задумался, ответить ему честно или соврать. С одной стороны, он мог с радостью пропустить Юрочку Плисецкого (если так, я потребовал бы красную дорожку), с другой стороны он мог убедиться, что я сраный школьник, и послать меня куда подальше. Решать что-то одно, к слову, не пришлось — по лицу ударили чьи-то вкусно пахнущие локоны.       — Ой, ты пришёл! — послышался девчачий голос.       — Привет, — я попытался незаметно сплюнуть с языка длинный волос; Юля просияла, судя по всему, радостная тому, что я запомнил её с первой встречи.       — Ты к Отабеку? А его тут нет… в общем, ладно, пойдём, — она мягко взяла меня за локоть и с лёгкостью провела через фейсконтроль. Меня окутала мягкая музыка и много незнакомых людей. — Ну? Какими судьбами?       — Мне у вас понравилось, — и это была чистая правда.       Она улыбнулась, как ребёнок и заправила прядь волос за ухо. Сегодня они были забраны в косички на висках и присобраны на затылке блестящей кружевной резиночкой. Когда мои волосы отрастут, решил я, сделаю себе такое же.       — А я тебе концерт обещала, но его не будет… — Юля погрустнела.       — Это не страшно, — попытался ободрить её я. — Может, в следующий раз.       — Нет, ты не понимаешь… его не будет, никогда не будет. Ты разве не знаешь? Отабек ушёл.       Мне потребовалось время, чтобы вникнуть. И всё резко стало как-то плохо.       — Уволился?       — Типа того. Только сегодня позвонил.       — Да? — во рту пересохла, и музыка вокруг стала как будто тише. — И что же он сказал?       — Что поступил в универ и больше не может работать.       — О-о, — почему это так волнительно? мы ведь расстались. — Куда поступил?       — Не сказал, но где-то в Казахстане. Кажется, он не собирается возвращаться в Россию.       Я ощутил, как теряю что-то очень важное. Окончательно. Он реально через меня перешагнул, как через лужу, и дальше — в будущее, в котором меня не будет. Я за него рад, так что скатертью дорога — вот так я подумал, а легче не стало, и я весь вечер просидел возле кофемашины, растягивая один картонный стаканчик капучино на час. Перемешивал деревянной палочкой до тех пор, пока взбитые сливки не сдулись; свет мелькал перед глазами отрывками.       Не знаю, что я должен был чувствовать — выбор был широк: злоба и жалость, и тоска, и ненависть, и отчаянные попытки найти во всем этом просвет. Всё было хорошо, но ничего хорошего не было.       Я сделал Бэку больно? Или я освободил его?       Сорванный с места каким-то внезапным порывом, я вышел в сортир, вытащил телефон, набрал его номер по памяти и решительно ткнул на кнопку звонка. Прошло несколько секунд, я даже не успел придумать, что сказать, как звонок сбросили — и я в очередной раз убедился, что это пиздец. Мы реально расстались. Какой бы странной ни была наша пара, это были официально задокументированные отношения, начавшиеся со скупого «Давай встречаться?» и оборвавшиеся с «Нам нужно расстаться». Всё очень логично.       Отабек не побоялся поставить точку. Я тяну многоточия. Точка за точкой, которая за точкой, которая за другой такой точкой, после точки, и точка, точка, точка точка точка, когда же последняя?       Домой шёл сокрушенный во всех смыслах, не в силах распутать мысли. Хотелось спать. Я думал про то утро — водная гладь за спиной, чужое лицо перед моим лицом; и слова, и обескураживающее чувство влюблённости. Когда мы вернулись домой в тот день, выпили чай под щебет первых птиц и легли в кровать; перед тем, как заснуть, он положил руку на мой живот. Как сейчас помню — медленно провёл вверх, раздвигая пальцы, а я выгнул грудь навстречу, раздвинул рёбра, и мне показалось, что в тот момент он был способен протиснуться мне под кожу, обхватить сердце руками, сжать, вырвать или сделать с ним ещё чего…       Тот день был идиллией. Наверное, он существовал для того, чтобы стать счастливым воспоминанием, идеальным со всех сторон. У каждого такое быть должно.       Уже стоя у подъезда, я набрал его ещё раз. Бэк сбросил. Я чуть не бросил телефон об асфальт. Сдержался. Позвонил снова, но в этот раз он просто не взял. Я почувствовал себя загнанным в угол — собой же. Было ли в моей жизни хоть что-то правильное?.. один поступок, или нет, хотя бы одно слово? Я вдохнул летний воздух, смаковал.       В конце концов, настанет день, когда мы узнаем правду обо всём, что было. Вот только что-то мне подсказывает, что ни один человек до этого дня ещё не дожил.       Когда я зашёл домой, дедушка готовился ко сну. Я молча принял быстрый душ, расстелил кровать, открыл форточку (ебаный запах ветхости) и сел, обнимая колени. Ненависть — не вспышка, а волна. Неистовое желание стереть себя с лица земли. Матрас рядом прогнулся.       — На тебе опять нет лица, милый.       — Всё в порядке. Просто устал.       Дедушка покачал головой.       — Не убивайся так, сынок, — его рука мягко прошлась по загривку. — Впереди ещё целая жизнь, успеешь найти себе… — он замялся и неловко зажестикулировал рукой. — Ну… мальчика.       Почему-то это показалось мне таким забавным, что я не сдержал смешок, посмотрел на его озадаченное лицо и улыбнулся.       — Спасибо, деда, — и устроил голову на его плече.       Уголки губ покалывало. Такого, как Бэк, мне мальчика уже не найти. В жизни бы не подумал, что умею так сильно скучать.