Холодные окна

      Это случилось накануне отъезда, днём. Я стоял у бортика, попивая брусничный чай из термоса.       Один мальчишка из юниоров разогнался, подпрыгнул, закрутился в полёте, и воздух надломил его, как это случается с бумажными самолётиками — внезапно сменилось направление, тело дёрнулось не туда, и нога при встрече с твердыней вдруг хрустнула, да так, что мне самому стало как-то больно. И вот этот сопляк распластался по льду, а вокруг стало пугающе тихо. Мы примёрзли — всем было любопытно, а поднимется ли он вообще; прошла секунда, две, но мальчик не шевелился. Первым подорвался, как ни странно, я. Рванул к нему, подлетел к неподвижному телу на коленях, повернул к себе и с облегчением встретился со слезящимися карими глазами, испуганно жмурившимся от света ламп.       — Живой?       Пацан угукнул и неожиданно впился мне в колени, ткнулся лицом в живот и заревел как пожарная сирена. Я иступлено расставил руки в стороны, пялясь во все глаза — это что вот щас такое только что было?       — Ты чего ревёшь?       — Он испугался, придурок, — буркнула подоспевшая Мила.       Сопляк пробубнил что-то в олимпийку и заревел громче прежнего. Его уши были красными, как помидор, тело тряслось, и я почувствовал нарастающую извне панику (мне никогда не приходилось утешать детей; я себя даже за взрослого никогда не считал, а сейчас вдруг неплохо так прочувствовал).       — Что ты там такое бормочешь?       — Я не испугался, — просипел он и поднял глаза, зарёванные донельзя; длиннющие пушистые ресницы слиплись от крупных слёз и превратились в хвойные иглы — Я, кажется, ногу подвернул…       — Всего лишь подвернул, — спокойно сказала Мила. — У нас тут не кружок вышивания, знаешь ли. Походишь недели две с повязкой, и будешь скакать как… как антилопа.       — Я не хочу скакать! — захныкал пацан, — Я хочу с вами завтра…       И посмотрел на меня, как на ангела хранителя — покрасневшие белки, в желто-карей радужке пульсирует вопрос, даже мольба — помоги мне. А как я ему могу помочь и причём тут я вообще…       — Никакой тебе Польши, Олежик, — вздохнул склонившийся над нами всеми тренер. — Отнесите мальчика в медпункт, я позвоню его матери.       Напоследок я неумело потрепал его по мягким волосам и передал в руки Гоши. Смотрел, как его уносят, взвалив на руки, как принцессу, и чувствовал в этом что-то странное. Не знаю, в чём было дело — в том, что я видел в нём себя, или в том, что почувствовал себя старше, чем есть, или в том, что там может быть не вывих вовсе, а перелом (в особенности какой-то особенно сложный, хрустело-то пиздец как страшно, даже Титаник, разрываясь пополам, не трещал так громко).       У меня ещё дома потом из головы не выходил его взгляд. Я ужинал и думал о том, ради чего это всё и вокруг чего построена наша жизнь. Олежик, Мила, я. Бэк и Виктор. Все мы странным образом пересеклись на льду, как борозды от лезвий коньков. Как много он, лёд, для нас всех значит. Это же настоящий культ. Тем же вечером, после того, как все вещи были упакованы, я сел на пол среди вороха грамот с медалями, рассматривал каждую, крутил между пальцев и набирался сил.       — Что ты делаешь? — удивился появившийся на пороге дед.       — Да так.       Моя первая медаль была из серебра, меня наградили ею в семь, в тот же день мне подарили классный велик, стелс, вроде, синий, с тремя скоростями; но медали я радовался больше, даже спал в ней пару недель, пока она не перекрутилась во сне и едва не придушила меня. Сейчас она немного поблекла, помялась, но я крутил на ладони как амулет. Черпал вдохновение с зеркальных гравировок, в которых зелёная радужка глаз растворялась, как капля чернил в воде. Я так много раз говорил, что все эти блестяшки — хрень, что ничего они не значат, но в итоге все равно перецеловал все одну за другой. Пятое августа, две тысяча девятнадцатый, двадцать три ноль три — лёд мне необходим, он мне как смысл жизни, я им дышу, он у меня в лёгких и в сердце, одно большое холодное окно.       Если бы лёд был хуманизирован, наша с ним драма обрела бы космических размеров масштабы. Вот, где нужно ставить хэштег Любовь/ненависть.       Такое странное чувство, когда вся твоя жизнь вертится вокруг куска кристаллизованной воды.

***

      На следующий день мы прилетели в Варшаву. Одного полёта хватило, чтобы прочитать книжку от корки до корки, в ней было восемьдесят страниц, что-то про то, как научиться любить себя, про отношения с социумом и прочая хрень, от которой меня раньше воротило (вот ведь прикол, а год назад я с упоением перечитывал «Тайную комнату»). Ближе к вечеру наша команда заселились в отель в самом центре, а потом мы пошли гулять по городу. Я ходил за компанию, считал камни мостовой под ступнями; пахло сухим камнем и пряностями, вокруг говорили на польском. Классный язык, смешной. Мне даже захотелось завести новую вкладку в Дуолинго и взять пару уроков польского.       Вечером, после ужина, команда собралась в холле. Яков встал и начал в стотысячный раз затирать нам про то, как это важно, что-то про финансирование и про страну в общем, говорил про политику, хотя политика — дрянь, мне её на обществознании хватило по горло.       — То, что творится сейчас, это позор.       — В принципе, он прав, — шепталась Мила со своей подружкой. — У нас так себе репутация.       — Ну, как бы, не так уж и плохо всё, но могло быть лучше.       Никто не говорил, но я знал: они хотя бы раз думали меня; возможно, даже ругали в мыслях. На мне держались надежды и вокруг меня паслись все тренера со СМИ, за моей жизнью следили не хуже, чем за каким-нибудь корейским айдолом; в аэропорту сотни камер разных марок и размеров, все они смотрят на меня. Такое пристальное внимание к спортсмену — не норма, я ведь не певец, не блогер и даже не герой «Пусть говорят», чтобы что-то там выяснять; но они всё равно копаются. Всем интересно, что я ем и каким шампунем пользуюсь (пантин). Почему? А хуй его знает.       Мой самый первый фансайт открылся за неделю до пятнадцатилетия; мы с Виктором в тот день были в Казани, отдыхали после тренировки. Он что-то клацал пальцами в своём айфоне, а потом показал мне это (и я тогда так обрадовался, что свалился с кровати, типа, это же надо — фансайт). Тогда я подписался на него с личного аккаунта и тайком лайкал собственные фотки, читал комментарии, их лайкал тоже, наслаждался всеобъемлющей любовью где-то в течение полугода. Потом началось разное: обсуждение личной жизни, грязные фанарты, фанфики, порнушная дрянь в комментах. В общем, я отписался, потому что понял, что фансайт — не алтарь. Скорее секта.       Тем не менее, за мной всё еще наблюдали тысячи. А я в последнее время не я вовсе, а тень собственной тени, которая… нет, ну это реально позор. С каких это пор русская фея выглядит так, будто откинется не сегодня так завтра? ещё и золото завоевать не может. Предатель, слабак.       Прорубь во льду или как он там говорил.       Потеряв нить обсуждения, я откинулся на кожаном диванчике и вздрогнул, когда мимо прошёл Юри. На его плече болталась спортивная сумка, а в руке шуршал полупрозрачной пакет с польской алкашкой, и зовите меня нострадамусом, но я мог с точностью в сто процентов сказать, куда он идёт и зачем. Сначала они напьются, потом потрахаются.       Я неудобно заелозил на месте и снова попытался найти в Кацуки то, что Виктор называл «простым». Что это за простота такая, в чём она прячется, в походке, во взгляде, в голове? Как он умудряется? Вот он шагает, как все люди, обычно, и выражение лица обычное, такое расслабленное, спина прямая, грудь колесом (он похудел и подкачался). Волосы убраны назад, не лаком, а простым небрежным движением. А в чём секрет? Значит, не так всё просто, если сложно разгадывается. Быть простым человеком, судя по всему, стоит немалых усилий.       Кацуки не дошёл до лифта, присел на диванчик напротив и уставился в телефон, ни разу не взглянув вокруг. Я смотрел на него некоторое время, затем с удивлением понял, что больше не чувствую к нему той вселенской всепоглощающей ненависти. Осталось только то, что за ней скрывалось. Сложно вот так признать, что за чувство, но, думаю, всё-таки зависть. И даже не потому, что у него мой бывший, а зависть к нему самому, как к человеку, понимаете. Почему я не умею быть простым?       Чтобы отвлечься от очередной волны самотерзания, я поднялся и отошёл к автомату с газировками за углом.       Возле приоткрытого окна стоял высокий парень с широкими плечами, обтянутыми олимпийкой с широкой надписью Канада. Во рту торчала электронная сигарета (я неосознанно сморщился). Он задумчиво дымил в фиолетовое небо чем-то табачным и щурил глаза. Как его там? Джек? Джастин? Я знал, что он не последняя фигура в спорте, но мы практически не пересекались на соревнованиях, только в последний раз, в Солт-Лейк-Сити, но тогда мы совсем не разговаривали, даже рядом не стояли. Мне с первого взгляда на него стало понятно, что друзьями нам не быть.       Я опустил пару злотых в монетоприемник и купил арбузную содовую. Канадец мимолетно взглянул на меня раз, потом два, потом уставился длительным и очень странным взглядом. Я тихо хмыкнул под нос. Пусть пялится, если хочет (завтра они он и остальные будут лежать у моих ног). Но стоило мне повернуться спиной, как вслед послышался низкий голос.       — Тупая блондинка.       Я медленно повернулся обратно.       — Как ты меня только что назвал?       — Оу, — немного растерянно охнул парень. — Прости, не думал, что ты понимаешь английский.       Раскаяния в его взгляде было ноль; глаза — грязно-синие, морская вода вперемешку с болотным илом. Такой наглости можно было только позавидовать. Тупая блондинка. Я громко выдохнул через нос и спросил.       — Как тебя зовут?       — Друзья называют меня Джей-Джей.       — Какие-то проблемы, Джей-Джей?       — Никаких проблем, — он улыбнулся, но я только сильнее нахмурил брови. — Я правда не знал, окей? Это шутка. Вот, бери, если хочешь, — он протянул электронную сигарету; какое же это позерство.       — Я не курю.       — Тогда просто прости.       Я проигнорировал вытянутую ладонь, поднялся на носочки, чтобы быть с ним одного роста примерно. Как же он, сука, смотрел — как будто ни во что меня не ставил. В этот момент мне захотелось начистить его безупречную морду, аж кулаки затряслись. Просто шутка, да? Хорош шутник. Смеюсь.       — Держись от меня подальше, ясно? — выплюнул я.       Он едва сдержал смешок, а у меня всё покраснело перед глазами, ногти впились в ладонь до режущей боли. Если бы не посторонние люди, завернувшие в тот момент за угол, была бы драка, всем на свете клянусь, она была бы жестокой и беспощадной. Дошутился, агрессивно размышлял я, безостановочно тыча в кнопку вызова лифта. Мы ведь все в одной бочке, напомню, имя этой бочке — фигурное катание. Посмотрим, как ты будешь смеяться, когда я поцелую золото завтра; я сделаю это на твоих глазах, сукин сын. «Тупая блондинка». Я залетел в номер, громко хлопнув дверью, и с размаху впечатал попавшуюся под руку подушку в окно. Валяющийся на кровати Гоша испуганно покосился на задребезжавшее стекло.       — Что с тобой?       Я разъяренно пронесся по комнате туда-сюда, сжимая и разжимая кулаки.       — Ты знаешь Джей-Джея?       — Кого-кого?       — Того мудилу из Канады, — нетерпеливо буркнул я. — С очень наглой мудацкой рожей.       — А, ну, да. Виделись несколько раз, — пожал плечами он. — Его зовут Жан-Жак.       — Да похуй!       — А что такое-то? У тебя лицо всё красное.       — Он меня бесит! — вспылил я, плюхаясь на свою кровать и растирая щёки. — Выскочка, — задумался. — Он ведь популярен, да?       — Прилично, — хмыкнул Гоша. — У него раздутое самомнение и большая фанбаза. Считает, что он самый лучший и всякое такое. Я думал, ты в курсе. А ещё он терпеть не может Виктора Евгеньевича.       — Серьёзно? — удивился я; почему я слышу об этом впервые? — С какой такой стати?       — Ну, потому что он Король. Король на льду, — я брезгливо фыркнул. — А этому Джей-Джею, видимо, очень хочется посидеть на троне, вот он и преследует всё, что с ним связано. Хоть фильм снимай. Слышал, у него будет супер номер в этот раз. Нанял каких-то знаменитых тренеров, хореографов. Но…       Замолчал. Я выждал некоторое время и заинтересованно покосился на него.       — Но что?       — Ну не знаю, — сказал Гоша и зевнул. — Думаю, у него нет шансов против Кацуки.