Холодные окна

      — Эй, всё хорошо? — обеспокоенно спросили меня. — Может, позвать врача?       Я замотал головой, провёл по лицу руками. Вспомнил, что оно намарафечено, и нехотя остановился. Сегодня днём мне сказали, что я такой бледный, что даже тоналка не помогает, а губы невидимые — хоть помадой мажь.       У меня немело всё тело и конечности двигались неохотно, в груди зарождалась тревожность, от которой не сбежать. Вокруг расхаживали журналисты и другие спортсмены, все болтают и селфятся, типа друзья, я шатался между ними как зомби, задевая плечами чужие плечи. Все говорили: не волнуйся, всё будет в порядке, ты крут, но скажите мне, когда эти ленивые утешения вообще срабатывали.       — Эй, удачи тебе, бро! — воодушевлённо провозгласил Гоша и вытянул руку для дайпять, которую я молча проигнорировал.       Со вчерашнего дня я решил игнорить Гошу, а он даже не понял, за что. Херов предатель он, вот за что. Ему было легче поверить в Кацуки, чем в меня. Гоша думает, что без Виктора я — пустое место, вот ведь тупень. Наверняка считает, что я без него скатился, в то время, как скатился я из-за него. Большая разница, между прочим. Пусть потом не жалуется, что я с ним не разговариваю.       Джей-Джей меня тоже конкурентом не считал. Открыл передо мной дверь в толчок, приговаривая lady first, с усмешкой такой. Он меня дразнит, подшучивает, но как соперника не воспринимает, сразу ясно, кто я для него — смазливая малявка, которая слишком много о себе возомнила (хотя и в том, и в этом есть маленькая доля правды). Он ничего серьёзного во мне не видел, но так даже лучше — никогда не поворачивайся к потенциальному победителю задом, шутник ты сраный. Бросай взгляды, полные ненависти, на Юри; Юри похуй, а я и тебя, и его по стенке размажу.       За полчаса до начала я прикинул, что было бы, будь тут Отабек. Он бы выступил, завёл меня до предела, я бы затащил его в тёмный уголок под лестницей и облизал с головы до ног (представляется так отчетливо, что слюна под языком накапливается). Мы могли бы поговорить. Возможно, даже наорали бы на друг друга; уверен, он доведет меня до слез одним своим голосом, серьезно, рядом с ним я становлюсь соу эмо.       Я покосился на телефон, торчащий из кармана сумки. В последнюю неделю я оставил попытки дозвониться и даже в соцсети не писал, хотя хотелось. В принципе, ватс зе поинт? в чём смысл? Бэк всегда был решительным парнем (сказал — сделал). Он не взял трубку один раз и не возьмёт её следующие стопятьсот. Хотелось стать для него исключением, но, видимо, не срослось (при мысли об этом стало больно, ой как больно, кто бы знал). Как я так умудрился, проебать такого, как он?       Отсиживаясь в раздевалке, я услышал, как кто-то выходит на лёд. Скоро мой черёд. Словил табун мурашек повсюду, даже на изнанке кожи. В зеркале — отражение, бегает по мне глазами. Слежу за ним взглядом, не поспеваю. Отвожу. Пытаемся друг друга поймать. Кажется, я схожу с ума.       Толпа снаружи заревела эхом, чуть не слетела дверь. Я подавился воздухом, комната чуть-чуть поплыла; уперся в стол, чтобы переждать волну, вздыбившую стены. За ней — ещё волна. Накрыло с головой, во рту — неприятный привкус. Кажется, я сейчас задохнусь. Штукатуркой.       Размахнулся, влепил себе смачную пощечину. На пальцах осталась тоналка.       — Успокойся уже, — сказал я отражению; оно повторило то же самое. — Ты же профессионал. Профи не впадают в панические атаки.       Распустил волосы, встормошил до состояния гнезда, разгладил пальцами, расчесал. Стянул несколько длинных золотых волосинок с вискозы на плечах, выпил стакан ледяной воды и вышел наружу.       Зал встретил оглушительным криками, я подумал, что рады мне; оказалось — совсем другому. Было так громко, что Миле пришлось кричать.       — Ты не представляешь, что сейчас было!       — Чт… — я поднял взгляд на электронное табло надо льдом и воскликнул. — Вот пиздец!       За последний год, сколько бы я на него не глядел, на первом месте всегда мигал крохотный японский флажок. Кацуки. Кацуки. Кацуки, Кацуки, Кацуки. Это место стало непреодолимой планкой, мерилом собственной значимости, зоной недосягаемости, которую я переступал во снах. Кацуки был всегда номером один. Всегда, но только не сейчас.       Сейчас номером один был Джей-Джей. На полном серьёзе, Джей — наглая морда — Джей! Я смотрел на цифры, складывал их в голове, не понимал. Что за хуйня здесь творится? Какой-то ебаный цирк. Чтобы такой, как он, скинул Юри с насиженного места? слишком много чести. Невозможно.       — Этот чувак настоящий монстр! — не унималась Мила, в её глаза читался восторг, но помимо него — страх. — Это был ну прям бум! Ты должен был это видеть…       — Переживу, — отрешенно отмахнулся я, выискивая Юри, но в зале не было ни его, ни Виктора. Сто пудов сидят плачутся друг другу в подсобке. Возможно, с языками друг у друга во рту. Обмениваются слезами, слюнями, пафосными словами перебрасываются и проч. Мне было не жаль пропущенного выступления, даже если оно было бум, жаль — что я не видел лицо Кацуки в момент поражения. Как реагируют на провал простые люди? Я бы вот вскрылся.       Мимо прошёл довольный Джей-Джей. Мы пересеклись взглядом, он улыбнулся, я скривился — нет, блять, такого дерьма я не потерплю, он на первом месте даже не смотрится. Как соринка в четко слаженном механизме, помеха между Инь и Янь. Меня аж заколотило от злобы. Не может этот плейбой вот так вот влезть и всё испортить. Не может, просто не может. Лёд — это наше с Кацуки поле боя.       Лёд — это либо Юри, либо Юрий.       Третьего не дано.       И раз уж Юри был свергнут с трона, мне не оставалось ничего, как этот трон занять (нет ничего проще, правда? Джей-Джей радушно расчистил путь). Я стряхнул с плеч олимпийку с гербом раши на спине и передал её тренеру. Через пять минут я вышел на лёд, он чиркнул, показалась искра. Какие же холодные у меня ладони.       Перед тем, как заиграла музыка, я пробежался взглядом по тысяче незнакомых лиц на трибунах. Знаю, кого хотел увидеть среди них, но его там не было. Грустно. Бэк первый, кому я позволил увидеть хореографию. Как сейчас помню, что он после этого всего сказал — ты в самом деле очень талантливый. У него сияли глаза. Интересно, увидит ли он меня сегодня (а если увидит, засияют ли его глаза с новой силой или у нас с ним настолько всё?).       Трибуны потемнели, под ногами — последний ореол света. Лёд в нём блестит. Когда я начал, в голую спину ударил поток холодного живого воздуха. Когда мы подавали заявку на выступление, от меня требовалось дать хореографии название. Я думал недолго, написал: время.       О времени говорить сложно. Показывать тоже.       Как вы думаете, с чего всё началось? С тёплого карниза под ногами. Нет — с бьющей из вены крови, или нет — с громких стонов в викторовской спальне. Или так: с рождения. Мать кричала на отца или отец на мать, кто-то хотел назвать меня Колей, кто-то Юрой, потому что в какой-то книжке написано, что Юры — долгожители и вообще люди успешные; дедушка, держащий в руках камеру, чтобы запечатлеть счастливую семью, поспешно нажимает на стоп, но видео удалять не умеет. Родители целый месяц живут отдельно. Маленький я постоянно плакал и обкусывал маме грудь. Наверное, я — источник всех бед на земле. Глобального потепления, конца света тоже. Лёд скрипит под ногами, ему больно, когда его режут.       Время течёт, странностей не убавляется, умирает вторая бабушка. Она торопилась домой и решила перебежать через две полосы без светофора. Её сбила Тойота, насколько помню. С тех пор я её больше не видел. Дедушка потом ещё полгода судился с водителем, но путного ничего не добился; помню, как он плакал у нас на кухне, а я вместе с ним — потому что жалко. В ту зиму я слёг с воспалением лёгких и на похороны не попал, но на следующие ходил исправно. Я выпрямился в воздухе, закружился, приземлился; умею порхать.       Время звучит оркестром. Лужа крови в коридоре, нож в отцовских руках; полиэтиленовые пакетики, в которых дедушка приносил папе фрукты, были сплетены в косичку, косичка — в петлю. Весь мир вокруг рушится без возможности на реставрацию. Я уронил себя на лёд, так задумано, поэтому — красиво. Я часто думал о том, есть ли моя вина в их смертях. Почему-то кажется, что есть.       Виктор трахнул меня, потом он трахнул Кацуки. Это не нож спину, это нож в лицо, глядя глаза в глаза. Я встретил Бэка — салют, от которого все окна в доме лопаются. Первая попытка суицида в ванной, не смог довести до конца — испугался; и тогда, на балконе, тоже перепугался дико, да так, что от страху ещё минут пять встать на ноги не мог. Вся жизнь как-то наперекосяк, совершенно чёрная с редкими белыми вскрапинами. Время течёт — каждую ночь кошмары, хочется стать простым, хочется разучиться чувствовать. Хочется исцеления. Хрупкие всплески фортепиано и движения плавные; воздуха в груди очень мало, всё ушло на прыжки, нечем дышать, в голове туман.       Время. Ханц Циммер знал, что создаёт шедевр. Время понять тяжело, учёные до сих пор над этим бьются. Течёт без остановки, но движения не чувствуется. Время идёт, ничего не меняется; иногда я думаю о том, что на исцеление нужно слишком много времени, у меня столько нет. Штормы на Юпитере бушуют столетиями, стихать не собираются. Наверное, умрут вместе со своей планетой, когда солнце разрушит солнечную систему. Так и я, возможно, когда-нибудь.       Время кончилось на ноте ми в большой октаве, я распластался на льду, чувствуя, как стремительно немеет спина. Возможно, прокралась в голову странная мысль, когда-нибудь я встречу свой конец именно так. Это было бы отличным завершением истории, но не сегодня. Она всё ещё продолжается. Я вслушался в громкие аплодисменты, оглушающие со всех сторон, и поднялся, ощущая жжение в спине. Голова немного кружилась и подташнивало. Тренер правду говорил, что это слишком сложно для меня, но я ведь справился?       Аплодисменты очень громкие, влетают в одно ухо, вылетают из другого.       — Они продолжают хлопать, — тихо сказал я, когда Яков на кинул на меня олимпийку.       Он молча смотрел вперёд, в центр льда. О чём-то поразмыслил, потом произнес:       — Ты был слишком хорош.       — Да ладно вам.       Руки дрожали. Я вжал их в худые колени и понял, что они тоже дрожат. Сейчас будет результат (я вздёрнул голову вверх, уже зная, что там увижу). Табло замерцало. Я медленно закрыл глаза, а когда открыл, то увидел, как моё имя медленно смещается вверх, вверх, с нарастающим количеством баллов, и гордо устанавливается в самом верху.       Зал как взорвался. Я пялился на эти цифры, огромные для меня — новый предел. Не помню, чтобы достигал когда-нибудь таких результатов. Все кричали, Мила тоже верещала как ненормальная, я неверяще разглядывал собственное имя и не мог пошевелиться ну никак. Имя Жан-Жака, помеченное флажком Канады, уступчиво устроилось на втором, флаг Японии — на третьем. Звучит неправдоподобно, не увидь я этого собственными глазами, ни за что бы не поверил.       Трон мой.       — Ты первый, — сказал тренер сквозь доносящийся отовсюду шум; я кивнул.       — Да, — потому что иначе быть не могло. — Я так и знал.       Он искоса посмотрел на меня и спросил:       — Как ты себя чувствуешь? Ты весь белый.       — Хорошо, — я вытер слезящиеся глаза; кровь медленно оттекала от головы, я чувствовал мир сквозь толщу загустевшего воздуха. — Всё хорошо.       — Эй, эй, эй, Юрец! — надула губы Мила. — Тут радоваться надо, а ты снова в слёзы… ну не плачь, победителем сегодня уйдёшь. Ты только посмотри на баллы, красота ведь, да? Да?       Красота, да. Да.       Я рвано мотнул головой и сложился пополам, пряча лицо от зумов камер. Всё тело в спазмах, онемевшее и негнущееся, как деревянное, такой контраст с тем, что было пять минут назад. Под убедительные просьбы Милы не разводить нюни я сделал несколько глубоких вдохов, чтобы прийти в себя. Всё хорошо, — успокоил себя — всё, всё, всё.       Виктор стоял на той стороне площадки (и когда он там объявился). Он смотрел на меня и не двигался. Привидение. Отсюда не рассмотреть; хреново — мне так хотелось заглянуть ему в глаза, чтобы понять, что он обо всём этом думает (интересно, кто для него лучше, я или всё-таки Юри, ведь мы оба — те, кого он создал). Издалека было видно, как он опустил голову, развернулся и исчез в проёме. Я переобулся и поднялся. Мир вокруг казался несобранным и картинка нет-нет да распадалась. Вдруг всё это очередное сновидение?       Что, если я сейчас проснусь?       — Куда это ты? — забеспокоился Яков. — А интервью?       — Потом.       О чём меня можно спрашивать? История такая тупая, совсем не романтичная и даже ни разу не о любви. Объяснить её словами в микрофон я не в силах — только на льду, молча, в движении. Но им зашло — неужели людям действительно так нравится жевать стекло?       На сцену вышел следующий фигурист, мне было уже по барабану. Отныне лёд принадлежит мне, любой человек на нём сегодня — чужак. Я обогнул зал по кругу и нырнул в тот же проём, огибая ходячих туда-сюда людей. Норма ли это, принимать победу как должное после целого года застоя? Не было желания прыгать от радости или вешаться на шею всем по очереди. Очень хотелось спать. Впервые — без сгрызанных от волнения ногтей, шелухи на губах и длинных расчёсов на бедрах.       Кацуки стоял один, прислонившись к зеленой стене; я оглянулся — Виктора поблизости не было. Япошка повернулся ко мне и слабо улыбнулся. Выглядел он плохо; идеальная укладка была испорчена, волосы торчали во все стороны. А вблизи он не такой молодой, как казалось — прикольно, почему я замечаю это только сейчас? Юри чуть склонил голову, как это у них там принято, сказал что-то на японском и сразу перевёл на английский:       — Поздравляю.       Вот любопытный вопрос: уступить мне — позорно? Я прошёл мимо япошки дальше (вот срань, он же помнит, как я его засосал в туалете?). Чем дальше становились коридоры, тем чётче становились шаги, а шум трибун смолкал. Я заглянул в каждую комнату по пути вперёд, но не встретил того, кого нужно. Ситуация странная — я бегал от Виктора как от чумы последние полгода, а сейчас сам его повсюду выискиваю… но мне хотелось его послушать. Кем я, по его мнению, стал.       Блуждание по спутанным коридорам не дало результата, и я решил было повернуть назад, как из уборной в конце коридора раздался приглушенный голос, приглушённый звук удара и возмущенный вскрик Виктора, что-то типа «Ублюдок!». Я вздрогнул. Что за дерьмо там происходит? Я успел подумать на всех — на хейтеров, на сталкеров, на ебаного Джей-Джея, но за дверью оказалось то, что сразило меня наповал, прям вау.       Первым делом — кровь из викторовского носа.       Второе — это Отабек.       Я недоуменно моргнул, но он не исчез. Что он здесь забыл?       — Что ты здесь делаешь? — я прошептал это губами, в наступившей тишине — слишком громко; только капли из крана. шум труб. — Бэк.       — Ничего. Уже ухожу, — пробормотал он; я хотел его остановить, но он просто пихнул меня плечом, вырываясь наружу; я испуганно оглянулся ему вслед. В месте, где мы соприкоснулись, растекалось тепло. Он реален? Или всё это один большой сон… Я потряс головой и уставился на кряхтящего Виктора.       — Что здесь, блять, происходит? — он покачал головой. — Он ударил тебя? — кровь заляпала его белую олимпийку с японским флагом; красные пятна стекают в красный круг на груди. — Сейчас, подожди.       Я нарвал бумажных полотенец из автомата и осторожно вытер его губы с подбородком; кровь тёплая, просачивается сквозь тонкую бумагу.       — А он сильный, — приглушенно усмехнулся мужчина.       — Он дебил, — фыркнул я; с трудом веря в происходящее.       — Знаешь, что он сказал перед тем, как отправить кулак мне в лицо? — Виктор стянул окровавленную куртку и скомкал её подмышкой. — Что-то вроде «Юра никогда на такое не решится».       К лицу хлынул невиданной температуры жар.       — Я вообще хер знает, как он тут объявился, честно.       — Значит, не ты его надоумил?       — Нет. Но мне нравится твой разбитый нос, — вот зараза, на пальцах осталась кровь.       — Хороший у тебя друг, — усмехнулся Виктор. — Ничего не скажешь.       Я замешкался, но всё-таки произнёс:       — Мы встречаемся.       Он подавился воздухом.       — Серьёзно? — обвёл меня округленными глазами и схватился за голову. — Какого чёрта?! Я знал, что вы дружите, но не думал, что у вас… вы… как давно?.. Ты видел, что он сделал со мной? — указал на свой растрепанный вид и нахмурился. — Он мутный тип и он мне не нравится.       Я хмыкнул.       — Он думает про тебя точно так же.       — Юра, я серьёзно. Бросай его.       — Ты мне не отец, — огрызнулся я. — И хватит пытаться спасти наши отношения, — вышел в коридор. — Бесишь.       Если Бэк здесь (а он, кажется, реально здесь, вот пиздец-то), он не мог уйти далеко.       Я засеменил вперёд быстрым шагом, радуясь, что успел заменить коньки на кроссовки. Упустить его во второй раз смерти подобно. С ума сойти, что же он здесь забыл, неужели он всерьёз сюда прилетел, как это вообще понимать? Почему я не видел его до этого и видел ли он сегодня меня? Я миновал наполненные людьми места и вышел к панорамным окнам. Бэк неспешно шёл в сторону лестничного пролёта. Родной до скрипа зубов силуэт, отдаляющийся от тебя всё сильнее. Твою мать, только не уходи. Я сделал вдох и громко окликнул его.       — Бэк.       Отабек остановился и бросил на меня прыткий взгляд. Слишком колючий. Ауч. Я сделал несколько шагов вперёд, остановился, изучил. Чёрные штаны мешком, белая майка, смуглые плечи. Он чуть-чуть загорел. Он здесь. Не верю.       — Ты пришёл, — произнёс я, больше убеждая в этом себя; Бэк кивнул.       — Да. Ты просто офигенно выступил. Поздравляю, — он опустил глаза и устало почесал затылок. — Не знаю, что я делаю здесь. Наверное, я… ты. Ты всё ещё нравишься мне.       Грязный ход. Я замер. Грязный, грязный, грязный ход. Внутри произошло странное — что-то внезапно проросло, расцвело и зачахло в одночасье. Он был здесь и больше не отдалялся; я надеялся, что его тянуло ко мне так же, как меня сейчас тянуло к нему — невъебически сильно, гравитацией дохулиона звезд. Бэк выжидающе смотрел на меня, я вздохнул.       — Я поступил как мудак.       — Ты иногда бываешь мерзким, — кивнул Отабек.       — Прости. Я не хотел, чтобы так получилось.       — И не умеешь держать язык за зубами.       — А ты жестокий, — фыркнул я. — Нахера ты ударил его?       — Это меньшее, что он заслужил. Ты ему отпор не дашь, ты слишком слабый.       — Да, знаю. Я проблемный, да.       — Это не проблема, — неожиданно возразил Бэк и поджал губы; говорить откровенные вещи ему всегда было сложно; я столько раз выводил его на откровения, что самому неловко. — Я соврал. Типа… Я не против помогать тебе, я не заебался. Мне нравится… — последние слова повисли воздухе со свистом; я затаил дыхание. Нравится? Что тебе нравится? что? Но Отабек замолчал, уставившись в пол; видимо, говорить такие вещи для него было слишком.       Я не выдержал.       — Бэк… — подошёл вплотную, прижался, всем видом умоляя: обними.       Его руки замкнулись за моей спиной. Стало так спокойно, как никогда за последнее время не было; в нос ударил его пот и запах, я вдохнул как можно глубже, прикрыв глаза от удовольствия. Почему мы вообще расстались? Я вернулся в тот день и вспомнил: точно. Всё сводится к тому, что я когда-нибудь Бэка загублю своей депрессией — либо он окончательно бросит меня, либо взаправду убьёт. Не верю, что доживу до тридцати. Я поежился в теплых объятиях и посмотрел наверх. В прямых солнечных лучах его глаза совсем не чёрные, медово-карие, с расширенным до предела зрачком. В моей голове в буквальном смысле весна. Целая оттепель. Ебать.       Так вот какое оно, агапэ.       — Бэк.       — Что?       — У нас нет будущего.       — Знаю, — его ресницы дрогнули. — Я не претендую на твоё будущее. Только на настоящее.       Я выдавил очарованный стон.       — Ты тупой, это не так работает, — пожаловался я, целуя его как в последний раз.       Бесит он меня, невозможный до невозможности, ну как так можно, просто взять и прилететь за три пизды ради меня, как будто оно того стоит. Понятия не имею, почему он так с ума сводит каждый раз, когда открывает рот. Так и хочется чем-нибудь заткнуть. Я протолкнул язык вглубь, чувствуя, как он расслабляется. Отвечает. Хочу его каждую минуту вплоть до самой смерти. Бэк должен был стать моей первой любовью, я это чувствую. К этому всё вело, и так бы было, если бы не Виктор — ещё одна причина ненавидеть его до глубины души. Это Бэк должен быть моим первым — признанием, поцелуем, сексом. Бэк, а не он. Несправедливо.       Он погладил голую кожу на моей спине, разгоняя повсюду мурашки. Хочет ли он завалить меня прямо здесь? Я вот хочу.       — Так что, — произнёс я, кое-как оторвавшись от губ. — Давай встречаться? Снова.       — Давай, — согласился Отабек и бросил на меня беглый взгляд. — Тебе очень идёт улыбка.