Холодные окна

      16       — Почему именно ты?       — Не знаю. Почему?       Дудь сложил руки в замок.       — Ты не самый лучший фигурист сборной. Объективно. Лучший — это Никифоров, — я понимающе кивнул. — И всё-таки передо мной ты, не он. Сколько у тебя просмотров на Ютубе?       — Семнадцать миллионов.       — Семнадцать лямов за четыре месяца. Вау, — меня бросило в легкий жар. — Ты интересен людям. Я имею в виду, простым людям, помимо одержимых миром спорта, тем самым людям с тамблера, твиттера, инстаграма. У тебя многомилионная фанбаза.       — У Виктора Евгеньевича тоже большая фанбаза.       — От силы пять миллионов — тех, кто сидит в Интернете, сам понимаешь. Кто обычно сидит в Интернете?       Я задумался.       — Люди с прогрессивными взглядами. Молодежь, в большей степени, — Юрий кивнул.       — В последнее время не только молодёжь, но. Люди с прогрессивными взглядами — вот, за кем будущее. Поэтому ты так важен, ведь ты — икона практически двадцати миллионов людей. Это больше, чем население Москвы, только рассеянное по миру, — я сопоставил числа в голове и подавил горделивую улыбку; Дудь продолжал. — Так почему именно ты?       — У тебя уже есть какой-то заготовленный ответ или…       — Нет, просто твоё мнение.       — Не знаю, — я неловко почесал шею и задумался о том, что делает людей особенными, в голове всплыла фраза, даже не вспомнить, кому принадлежавшая. — Мне часто говорят, что я не оставляю людей равнодушными, и я такой, типа… ок, я не знаю, как это применить к себе, но спасибо. Мне кажется, это аура. Во Времени этой ауры очень много, так что.       — Время — то название твоего выступления.       — Да. Я никогда особо не мелькал в Интернете, по крайней мере, так часто.       — Сколько просмотров на твоих предыдущих выступлениях?       Я напряг память; их было не особо много.       — Девятьсот тысяч, может, миллион-полтора. И тут херак — семнадцать.       — Что такого особенного во Времени? — он поёрзал на кресле, я поерзал тоже; он мягкий, но спинка слишком откидывается и коленки болят, неудобно.       — Во-первых, аура. Во-вторых, я придумал всё сам. В-третьих, там сложная система прыжков, тройной аксель. Скользишь назад, делаешь выпад, переносишь вес на левую и, как бы, подпрыгиваешь, приземляешься на маховую. И ещё много всякого сложного, но этот прям самый хард. Все прыжки почти друг за другом, плюс тройной.       — Ты единственный, кто сделал тройной, или что?       — Нет. Нет, не единственный, далеко не первый. Первым был Фадеев.       — У него тоже дохуя просмотров?       — Не думаю.       — Тогда в чём дело?       — Наверное, в том, что в СССР Ютуба не было, — он рассмеялся, я вслед за ним. — Значит, дело в эмоциях. В послании.       — Считаешь себя мессией?       — Не знаю, — я по-хамски закинул ногу на ногу и подпёр щеку рукой. — Может быть.       — Что за послание? Посвяти меня.       Посвящать не хотелось. Раскрывать такие вещи для ролика, который после в рекомендациях вылезет, так себе перспектива. Время — о проблемах, а их ни с кем, кроме психолога, обсуждать нельзя. Особенно на канале про спорт. Всем нахер не всралась твоя депрессия (лучше расскажи, какие коньки ты носишь, кого любишь в стафф руме и какой кондиционер используешь, постойте-ка спонсор этого выпуска шисейдо нужна рекламная вставка улыбнись). Я поймал требовательный взгляд напротив; выпученные глаза смотрели, не моргая, улавливая каждый вдох. Блестящие и голубые. Но искренние. Я поправил петличку. Сказал:       — У времени разные определения. В мире науки это что-то сложное, для простых людей это их прошлое, настоящее и будущее. Ну, то есть, тупо жизнь.       — Время равно жизнь?       — Ну да. И всё, что я сделал, это показал жизнь. Не с философской точки зрения, а просто… ну, знаешь, жизнь одного человека, меня.       — Судя по всему, у тебя не жизнь, а трагедия. Прям цепануло — люди плакали, — я неловко усмехнулся и затеребил волосы. — Может быть, в этом есть доля твоей популярности — ты можешь открывать людям свои мысли, историю, а они воспринимают её как хотят, через призму себя, — я закивал. — Так в чём всё-таки послание? Через твою призму.       — Жизнь конечна, некоторые вещи бесконечны. Я хотел показать процесс, когда ты пропускаешь это сквозь себя. Иногда не знаешь, что делать с тем фактом, что всё именно так, как оно есть. Просто анализируешь свою жизнь со стороны и думаешь: о, вот так всё происходит, такие дела творятся, это… грустно. Но так было и так будет. Я глупо объясняю?       — Да нет, почему. Это просто странно, — задумчиво протянул Дудь со смешинкой в глазах. — Ты прилично взрослый для своих лет. Много читаешь?       — Не особо. Школьную литературу и иногда чуть-чуть по фану.       — Последнее, что читал?       — Человек в футляре. Это Чехов.       — Ты занял первое место. Это твоё первое золото?       — Когда я был в юниорах, у меня было много побед. Но за последние два года… да, точно первое.       — Сколько стоит золото? В твоём случае.       — Двадцать тысяч, — хмыкнул я. — Долларов.       — А ты неплохо устроился. Каково это, быть миллионером в шестнадцать?       — Кайфово.       — Уже нашёл, на что потратить?       — Купил десятый айфон, ноутбук, одежду, — я начал перечислять. — Велосипед, плейстейшн. Ещё мы с дедушкой начали ремонт в квартире. Мы живём в двушке, — Юрий прикусил большой палец и кивнул. — С самого рождения живём. В последнее время там всё было довольно плачевно.       — Я слышал, тебе подарили квартиру.       — Студию в центре. Мы её сдаём, но я планирую переехать после восемнадцати. Сейчас мы реставрируем, что есть, так что скоро всех этих денег не станет.       — Боишься, что не заработаешь новый миллион?       — Да нет, почему. Впереди ещё много турниров.       — Точно. Кстати, скоро Олимпийские игры в Токио. Будешь участвовать?       — В этот раз на Олимпиаде выступит Виктор Евгеньевич, — когда я об этом узнал, орал в подушку от ярости, типа блин, вы реально думаете, что он всё ещё за нас? Виктору пора на покой, а мне — сиять, так какого хрена?       — Завидуешь? — это была провокация? я промолчал. — Ты его лучший ученик.       — Он больше не учит меня и постоянно зависает в Японии.       — Видел статью в Медузе?       Я поёжился. Совсем недавно Медуза опубликовала статью, в ней — всё (для его карьеры - всё). Про то, что он гей, что встречается с Кацуки, что бросил российскую сборную — не официально, но по факту, если говорить о нём как о человеке по-человечески. Всё правда, вот только правда не всегда уместна. А эта правда горче бабаевского. Виктор подал иск за клевету и сейчас с Медузой судится, тренер рассказал. Я подумал, что он купит эту правду, скомкает и бросит в помойное ведро. А если не выкупит её, то юристов, и тогда всё, война. Какие страшные дела во взрослом мире творятся. Я всю неделю отслеживал новости и не понимал, что чувствую - горечь или удовлетворение. Дудь заинтересованно смотрел на меня. Я пожал плечами.       — Видел. Херня всё это.       — То есть, он не пидорас?       Я ответил без заминки. Это всегда происходило на автомате, как щелчок. Щёлк! — и дальше льётся самая что ни на есть грязная ложь.       — Всех парней в фигурном катании время от времени пытаются окрестить пидорасами. Но Виктор Евгеньевич точно не такой, — спрятал дрогнувшие руки под колени. — Уж я бы знал.       — А ты? — вдруг спросил Дудь и немного наклонился вперед. — Многие так думают, и фанаты в том числе. Вот давай на чистоту, как Юрий с Юрием. Ты гей?       — Нет, — наверное, слишком резко; он вскинул брови.       — Да ладно. Не трахаешься с парнями?       — Чувак, — окликнул его оператор. — Он несовершеннолетний.       — Точно. Вырежем это, — откинулся на спинку кресла. — То есть, не по мальчикам?       — Нет, — повторил я уже спокойнее, чувствуя, как сильно вспотели ладони. — Это всё из-за внешности. Из-за сценического концепта. Но в жизни я не веду себя так, как на льду. Я не хожу в колледж на пуантах, типа. И не жестикулирую как умирающий лебедь. И не крашусь, разумеется. Людям пора научиться различать образ на льду и реальность.       — А волосы — тоже образ?       Я улыбнулся и медленно провёл по ним, пропуская между пальцев; мягкие.       — Нет. Мне просто так нравится. Я пробовал ходить с короткими, но ощущения не те. Какая вообще разница, какой длины у мужчины волосы? Виктор Евгеньевич в молодости тоже отрастил шевелюру.       — И сейчас про него говорят, что он гей.       Я нахмурился.       — Стереотипы.       — Ты знаешь, что фанаты сводят тебя с Отабеком?       — Они всех со всеми сводят, — я улыбнулся как можно более легкомысленно, типа ха ха, это дерьмо забавное. — Но мы просто лучшие друзья.       — У вашей пары много поклонников. Не боишься, что фанатки кинут тебя, когда поймут, что всё это существует только в их голове? — я покачал головой.       — Надеюсь, они любят меня за что-то большее. Среди девчонок сейчас популярно сводить людей и верить в их отношения. Особенно парней. Это как культ, реально. Я не против — каждый дрочит как хочет.       — Так было всегда. Взять тот же Голливуд — одни слухи на других.       Я перевёл дыхание.       — Слухи всего лишь слухи, — и сказал себе: лжец.

***

      — Это было очень лицемерно, — сказал Отабек в трубку. — Особенно, если знаешь, какой он на самом деле.       — По-моему, ты не знаешь, что такое лицемерие.       Я зажимал телефон плечом, нарезая картофелины на кубики. Бэку нравился рыбный бульон, сытный, с кусочками мяса. Он должен был прилететь в Москву первого января, сразу после Нового Года, чтобы отметить со мной повторно — мы так решили. Я уговорил дедушку купить филе лосося и сейчас, опустив его в кастрюлю, неторопливо дорезал остальное. Пахло вкусно. Готовить для Бэка странно: я делал так раньше, когда мы жили вместе, но никогда не готовил что-то специально для него. Иногда я ловил своё отражение в кухонных шкафчиках и сразу прятал эту влюбленную, отупляющую людей улыбку.       Интервью с Дудем вышло в коллаборации со СпортНьюс. Они предоставили площадку, а Юрий — самого себя. Я был разочарован, когда узнал, что СпортНьюс зацензурили мат . Алтын позвонил мне сразу после выхода видео, чтобы вынести мне мозг своим имхо. Имхо это вращалось вокруг одного человека.       — Ты по-прежнему продолжаешь защищать его.       — Бэк, — осторожно напомнил я. — Дедушка в соседней комнате.       — Почему ты не сказал всё, как есть?       — Бэк, — ещё более угрожающе.       — Это же Интернет, а не первый канал. Ты можешь говорить правду.       — Ты как ребёнок, — я вздохнул, высыпал картофель в миску и принялся за морковь. — Кто знает, как это повлияет на его жизнь. И на наши, и на жизнь российского спорта в принципе. Это как свитер — если долго тянуть за ниточку, он распустится.       — Неужели ты не хочешь, чтобы его наказали? — фыркнул он и добавил, немного расстроенно. — Ты всё ещё любишь его? — я аж задохнулся от возмущения.       — Что я слышу! Кажется, кое-кто пиздецки ревнует.       — Да или нет? — я закатил глаза.       — Мне уже давным-давно похуй на него, Бека, — я вслушался — он обиженно сопел в трубку, не зная, что сказать. — И тебе должно быть похуй, — последовала недолгая пауза (я почему-то представил, как он поджимает губы), после — тихое «хорошо». — Ты уже купил билеты? Во сколько рейс?       — Забыл сказать, что я не прилечу.       Я прямо так застыл — с ножом в руке перед порубленной наполовину морковью. В испачканном лезвии, как в кривом зеркале, отражалось моё охуевшее лицо.       — И ты говоришь об этом только сейчас? — он вздохнул. — Почему?       — Отчим говорит, я должен отмечать с семьёй.       — А сегодняшнего дня ему что, мало?       — Ты не понимаешь. Сегодня это он, мама и братья. Завтра приедут бабушки с дедушкой. А послезавтра — сестра со своим женихом, тёти и дяди. Потом мы поедем в другой город к двоюродному брату мамы, а потом…       — Всё-всё, я понял! — перебил его я. — У тебя пол Казахстана родственников, — и добавил, так получилось, что жалобно. — Когда мы встретимся? В конце января?       — Экзамены…       — Пиздец, — я злобно пырнул ножом разделочную доску и, нахмурившись, уставился перед собой; видел бы он меня сейчас, то стопудово поджал бы хвост. — Бэк, это пиздец.       — Я правда хотел прилететь, — немного виновато оправдался он. — Даже подарок нашёл. Хочешь, отправлю тебе по почте?       — Себя, блять, отправь, — огрызнулся я и бросил трубку.       Недорезанная смесь из овощей полетела в помойное ведро.       — Чем это ты занимаешься? — удивился вошедший дедушка; пока я выливал недоваренный бульон прямиком в раковину.       — Вспомнил, что ненавижу рыбу, — буркнул я и кивнул на кухонный стол. — Ещё я накрошил оливье, осталось только приправить, но я майонез не буду, так что раздели на две миски. А курица уже в духовке.       — Молодец, милый — он погладил меня по голове, и я неосознанно потянулся за его теплой рукой. — Нарежь яблок, только без косточек, пожалуйста. И достань сок из холодильника, тебе холодное нельзя, заболеешь. Ты позвал кого-нибудь из друзей?       — У моих друзей очень важные дела, — как можно более саркастично выдавил я, вытаскивая из холодильника фрукты. Дедушка о нас с Алтыном не знал — больше, чем летом, так точно — я хорошо постарался, заметая за собой все намеки на то, что мы вообще контакт поддерживаем. А мы его не просто поддерживали — дикпиками в личке, ежедневными переписками до пяти утра и пересылкой друг другу плейлистов.       Ближе к ночи мы накрыли стол и перенесли телевизор на кухню. Ремонт, начавшийся в начале сентября, внепланово затянулся — дедушка был слишком стар, чтобы в одиночестве зашпаклевывать стены, а я был слишком хилым, чтобы орудовать перфоратором, поэтому дело продвигалось по чуть-чуть. Полы в квартире покрывались белыми следами, пахло штукатуркой и бетоном, я постоянно чихал, надеялся, что ремонт уничтожит запах крови в коридоре, но подсознательно понимал, что это невозможно, ведь запах этот смердел только у меня голове.       За полчаса до Нового Года мы поели, включили танцы-пляски по первому, эти дебильные цирковые представления, на которые смотреть не хотелось, но деду нравилось. Бэк в инстаграме выложил фотки с семьёй, они там все вместе за большим столом, он ломится от вкусной жрачки, у него губы от масла блестят, всё такое яркое и с огромной елкой на заднем плане. В глазах пухлощекого ребенка читается смех и музыка. Настоящая новогодняя открытка. Я быстро лайкнул фотку и перевёл взгляд на небольшую пластмассовую елку высотой где-то мне по плечи, потом на скромную пару-тройку блюд перед собой. Словил неприятную дрожь и мысленно постучал себе по лбу: ну зачем нам много еды, нас же двое, верно? Всего лишь двое.       — Деда, — он оторвался от экрана, на котором завывал Киркоров. — А у меня есть ещё какие-нибудь родственники?       — Двоюродная тётка в Подмосковье, коль не померла ещё, — я огорченно опустил глаза. — Почему ты спрашиваешь?       — Думал, было бы классно, если бы мы все собрались за одним столом.       — Полно тебе, милый, ни к чему нам чужие люди в доме, — фыркнул дедушка. — Родство родством, но ты её в лицо никогда не видел.       Я слабо кивнул, запихивая в рот виноград. Я редко грустил по этому поводу, только в детстве — других ребят забирали из школы родители, а мой дедушка не всегда успевал, зато всегда возмещал это любовью и вкусностями; надо мной никто не издевался, так что сиротство не выросло в комплексы (на первый взгляд., но если задуматься…). Мне всегда было приятно думать, что у меня вот такой классный дед. В последнее время забытые страхи возвращались. От одной мысли, что нас могло быть намного больше, болезненно сводило в груди. Было бы офигенно, будь у меня брат или сестра. Я ведь не прошу четверых, как у Бэка, мне всего одной достаточно.       Чтобы не ляпнуть чего-то расстраивающего, пришлось набить рот едой. Ничего жирного, солёного, жареного, сладкого, сок только натуральный, мясо куриное или рыбье, но рыба невкусная, так что только первое. Брокколи, белая капуста, фасоль. Замороженные овощи. Не помню, когда в последний раз ходил в Макдоналдс. Если пойдём с Бэком гулять, не выдержу — сорвусь. Он всегда жрет как не в себя.       Когда пробили куранты, мы поздравили друг друга с Новым Годом, дедушка пожелал счастья, здоровья, побольше первых мест и успехов в учебе, подарил книжку — «Белый клык», Джек Лондон, полностью на английском. Сидеть дальше не было смысла (душа требовала потусить, но как тусить с шестидесятилетним дедом?), я помог ему убрать со стола, потом он сказал:       — Ну что, пойдём спать?       Я покачал головой.       — Ложись, я хочу посмотреть салют.       — Хорошо, — похлопал по плечу. — Только недолго, ладно? И не уходи далеко от дома.       Вот так я и оказался на улице среди огромных коричневых сугробов; белый снег внутри них блестел под луной проплешинами. Холодно, как в аду, пальцы в карманах мерзнут, губы немеют — классика. Я немного походил по аллеям с наушниками, слушая Аббу, дошёл до площади и примостился с краю. Людей почти не было — парочка школьников с пчёлками или что там ещё можно купить задешево. Салюты оглушительно разрывали небо, как бомбы.       Щеки щипало. Я смотрел на то, как цветные искры рассыпаются в воздухе, и думал об одиночестве. Можно ли всерьез чувствовать себя одиноким в кругу семьи и друзей? когда вас в семье двое — это одиночество или нет ещё? Бэк как-то говорил, что в собственном доме чувствует себя одиноким, но разве это справедливо? всерьёз жаловаться на такое мне — справедливо? Я встряхнул головой и упал в заледеневший сугроб, сделал ангела. Нужно было взять с собой коньки…       Внезапно зазвонил телефон; я угадал звонящего по мелодии и зашарил по карманам. Выудил телефон негнущимися пальцами и кое-как принял вызов.       — Чего надо?       — Ничего себе, — пробормотал Алтын. — Не думал, что ты ответишь. Всё ещё дуешься?       — Я даже не начинал, — я говорил, и кожа на щеках натягивалась больно, ещё чуть-чуть — и потрескается, губы шевелились с трудом. — Здесь пиздецки холодно, а мой телефон скоро разрядится.       — Где ты сейчас?       — Смотрю салюты, — в этот момент в воздухе взорвалось ещё два. — А ты?       — На балконе. Курю, — послышался свистящий звук, с которым он обычно втягивал в себя никотин, я по привычке сморщился; как так можно свое здоровье губить, будучи спортсменом, и не словить ни одной побочки? магия. — Хотел проверить, как сильно ты обиделся.       — Слушай, Бека, мне правда без разницы. Ты ведь поедешь на четвертьфинал весной?       — Да. Я снова в игре, — я с облегчением перевел дыхание.       — Ну вот и всё. Значит, до встречи в Риме, — посчитал время до апреля и содрогнулся от ужаса — ещё целых три месяца. — Главное, чтобы ты никуда не делся.       — Не денусь, — заверил он меня. — Кстати, с Новым Годом.       Я улыбнулся в пустоту.       — Тебя тоже с Новым Годым, Бэк.       Он благодарно промычал и замолчал, делая затяжку. В капюшон забрался снег и растаял прямо за шкиркой. Пальцы на ногах не чувствовались, и на руках, кстати, тоже. Мне было больше нечего ему сказать, но трубку класть не хотелось. И вот я валялся как общипанная куриная тушка в морозилке и бездумно пялился на салюты, в то время как телефон примерзал к щеке. Алтын не говорил ни слова. Домой я вернулся только тогда, когда телеф от переохлаждения вырубился.