Холодные окна

      17       В этот раз дело было не в посыле и никакой мессией я становиться не собирался. Всё было намного приземленней. Дело было в деньгах. Потому что двадцать тысяч долларов, миллион триста тысяч рублей, испарились как по щелчку таноса, стоило дедушке попасть в больницу.       Всё начиналось довольно безобидно. Начало января, зал, белый от шпаклёвки, русский шансон по радио — хуйня полная. Мы с дедушкой развели слишком много раствора, поэтому пришлось орудовать шпателями до самой ночи, чтобы он не загустел впустую. Сидели молча, каждый в своем углу, и орудовали до отвала рук. Воздух был сырой, густой, такой маслянистый, что можно было зачерпнуть языком, фу короче.       Когда стены стали ровными и белыми, дедушка пошёл готовить ужин и вдруг застыл в дверях, начал задыхаться, сгибаясь пополам, как будто ножом пырнули. Я вскочил на ноги, опрокинув пустую банку из-под раствора, и подбежал к нему.       — Деда!       Он покряхтел, процедил, что всё в порядке, и стал медленно оседать на пол, протирая грязный пол свитером. Я видел это в худших кошмарах.       — Дедушка, — его щеки были потными, губы синели на глазах, он задыхался, я — вместе с ним. — Сейчас… — я нашарил телефон в кармане и судорожно набрал сто три. Вызвал неотложку. Вскочил, в сердцах треснул по косяку кулаком до хруста в кости и снова склонился над дедушкой. Он жмурился и сжимал ткань на груди. Ему больно, мне — не лучше. Весь мир перед глазами дрожал, как при девятибалльном.       Я загуглил первую помощь при сердечном приступе. Усадил его полулежа, открыл окно нараспашку, сбегал на кухню молнией и притащил аптечку. Вслушиваясь в хриплую отдышку, раскопал среди горы таблеток аспирин и протиснул дедушке между губ.       — Деда, ты меня слышишь? — он кивнул не открывая зажмуренных глаз, и обхватил таблетку языком. — Разжуй, — следом за аспирином в его рот отправился нитроглицерин. — А это под язык. Я вызвал скорую, — с тревогой стиснул его рукава. — Только не отключайся, ладно?       Вслушался и ужаснулся от того, сколько в своём же голосе накопилось слёз. Я погладил его по небритым щекам, собирая холодный пот. Сердце беспокойно ныло — не слечь бы сейчас рядом с ним. Приедет неотложка, что она увидит? два трупа, один краше другого. Представил — содрогнулся. Ещё минуту я сидел, с жадностью слушая, как он дышит, держа его руку в своей и про себя молясь — господи, блять, боже, не оставляй меня совсем одного. Глаза высохли, так страшно было моргать.       Довольно быстро приехала скорая. Я бросился открывать им двери, а потом, когда они начали делать свою работу, пришибленно забился в угол и наблюдал издалека. Нужно было подойти, наверное. Нужно было быть рядом, не отходить ни на шаг, служить опорой и всякое тому подобное. Нужно было, но я не смог, а почему? страшно пиздецки. На руке расползался рубец с очертаниями дверного косяка. А пальцы липкие. В комнате было холодно. Пахло ядовитым январским воздухом (думаю, смерть пахнет так же, плюс-минус запах гнили). Я пришёл в себя, когда медбрат помахал перед лицом.       — Так-так, — он осторожно приподнял мою голову за подбородок и внимательно посмотрел в глаза, сказал кому-то: — А этому успокоительное дай.       — Нет, — запротестовал я. — Всё норм, не надо.       Но таблетки в меня всё же впихнули.       И вот я сижу в грязном коридоре больницы, одетый в адидасовский пуховик столетней давности, в холод и голод. Завтра экзамен по французскому, я не готовился. Бэк в вотсапе спросил, как дела, я ответил, что нормально. Опёрся локтями об колени и спрятал в ладонях лицо. Всё нормально.       Дедушку положили на две недели. Этим же вечером под присмотром лечащего врача я заказал из Канады несколько дорогущих лекарств. С этого всё началось: напрягаться деду было противопоказано, так что для ремонта пришлось нанимать рабочих. Купили обои, купили линолеум. Купили диван, купили шкаф. Тумбу для телевизора, ковер, светильники. Лампочки, полочки, цветы в горшках и небольшую картину Тернера. Потом пришли результаты анализов, принёсших с собой новые диагнозы, ещё несколько больничных дней и снова препараты, на этот раз немецкие. В марте духовка сломалась. Я отключил звук на телефоне, чтобы не слышать уведомлений о списании денег. Миллион триста тысячи таял на глазах, я ничего не мог с этим поделать.       Поэтому сейчас я говорю (и мне совсем не стрёмно), что дело в деньгах. Нужен новый миллион и стипендия. Когда я исполнял программу, в моей голове шелестели доллары. Всё самое плохое достаётся нам бесплатно. А хорошая жизнь требует хороших денег. Я не особенный, но всё же, почему этот хаос происходит со мной, почему почему почему? Откатав, я припарковался у бортика и впился взглядом в проклятое табло надо льдом и на радостях вскрикнул, когда моё имя торжественно зависло наверху.       — Да! — вслед за мной вскинул руки целый сектор трибуны.       Взлететь так высоко, как раньше, не удалось, ну и пусть. Сразу после меня шёл Джей-Джей, после — испанец; имени Юри в списках не было. Непонятно, непривычно, чужеродно.       Скандал с Медузой вырос до космических масштабов, надулся и лопнул как пузырь. В ответ на иск журналисты нарыли фоток, Виктор сказал фотошоп и подал в суд ещё раз. С тех пор победа в этой войне стала для Медузы делом принципа. Летят искры, бушуют бури, новостная лента обновляется со скоростью автоматной очереди. Виктор бегает по юристам, сам не свой, в Японию больше не летает. Виделись месяц назад, он заходил обсудить что-то с тренером — волосы в разные стороны, синяки под глазами и вселенское отчаяние во взгляде. Я не привык его таким видеть и потом долго злился на себя за жалость.       О подготовке к четвертьфиналу не могло быть и речи, поэтому Виктури откатили заявку. И я не то, чтобы рад. Всё очень и очень сложно.       Во время перерыва я переобулся, сбегал в раздевалку, стырил из Милиного рюкзака миццелярку и смыл тоналку с красными тенями. Кожа под персиково-бежевым тоном была сахарная, с веснушками (когда выскочили, не уследил, они всегда приходят с весной, сволочи, и уходят осенью). Собрал волосы в простецкий хвостик и вышел обратно.       — Сейчас будет твой бойфренд, — я несильно стукнул Милу в бок. — Ой, прости-прости, вы же лучшие друзья, — она закатила глаза. — Вон, иди, обними по-дружески.       — Ещё одно слово, блять, и я клянусь…       Чем клянусь, я не придумал, поэтому просто перевёл взгляд на поле. Красная куртка Отабека мне как тряпка для быка. Я впился в бортики до побелевших костяшек, подаваясь вперёд. По странным обстоятельствам мы не пересеклись ни в аэропорту, ни в отеле, даже сегодня — ни разу. Чудовищное недоразумение. Последний раз я видел его на экране телефона, много недель назад. Оказывается, у него отросли волосы, теперь они спадали на глаза. И плечи стали шире. И красный ему пиздец как шёл, и этот грубый воротник, и серебряные пуговицы в два ряда, и широкий ремень с шипами, и весь он вообще такой, что, еб твою мать, как же хочется дотронуться. Руки сами просятся.       Вокруг лёд, а у меня тело горит так, что воздух плавится.       А потом заиграла музыка, и я совсем потёк. Неосознанно стиснул бёдра и прикусил губу. Какая у него уникальная сексуальность. Взять Кацуки с его шлюшьим эросом — у него не лицо, а хентай, и вот катается он под классику, всем видом вопя: трахни меня, или я сам тебя трахну. А Бэк не говорит ничего. У него не лицо, а камень. Зато его тело одним лишь присутствием воздух трахает, смотришь — и хочется пальцы под ремень просунуть, облизать его с головы до хуя, а потом…       — Юрец, слышь, — раздался голос Милы. — Ты палишься.       Я осёкся и покраснел. До корней волос, наверное.       — Чё?       — Палишься, бля. Рот закрой, слюна потечет, — я фыркнул и устроился подбородком на сложенных на бортике локтях. — Не так он уж, к слову, хорош. Выше Жан-Жака не встанет.       — Ты охуела?       — Я просто думаю не местом между ног. Спорим, ты не заметил, что он налажал в начале.       Я нахмурился и повернулся к Бэку. Налажал ли? Нет. Он ведь идеальный. Горячий и охуенный. Отабек может быть плох в разных вещах (в разговорах, например, в проявлении чувств, в хозяйстве), но если в мире и есть место, где он хорош на все сто, то это, без сомнений, лёд. Весь мир должен пасть к его ногам, я, например, уже. Я постарался снова погрузиться в просмотр, но внутри поселилось что-то неприятное, что-то, что мешало. Вот стоило ей рот разевать.       В конце концов Алтын проскользил в центр поля, взметнув в воздух ледяные искры, словил восторженный гул толпы и взглянул (честное слово) на меня. У нас была всего пара секунд, я не успел среагировать по-особенному, так что он просто сошёл со льда и выжидающе уставился на табло. Весь мир должен пасть к его ногам, уверенно подумал я, смотря туда же.       Но, видимо, мир так не считал. Ему не хватило совсем чуть-чуть, чтобы обогнать Джей-Джея. Я разочарованно поджал губы, а Мила пропела: я же говорила. Я ей пропел: заткнись.       Бэк не отреагировал никак. Просто шепнул что-то своему тренеру, потом снова взглянул на меня (снова мурашки) и, развернувшись, ушёл в коридор между трибунами. Я без сомнений направился следом. В какой-то момент прятки по коридорам превратились в настоящую классику. По традиции обогнув группы выступающих, я направился в сторону раздевалок.       Стоило шагнуть внутрь, как дверь захлопнулась. Из ниоткуда появились две руки и резко развернули вперёд. Я не успел возмутиться — Бэк вжал меня в стену и грязно поцеловал, выбивая из головы разумное. Я жадно ответил на поцелуй, бесстыже кусаясь в губы, взялся за плечо одной рукой, а второй заскользил вниз, по груди. Пересчитал кубики пресса сквозь безрукавку и надавил на пах. Алтын мученически простонал в поцелуй, и я ощутил, как его ладонь забирается в разрез на спине. Протискивается под плотную ткань, рассеивая тыщи мурашек, царапает ногтями задницу, заставляя выгибаться в спине. Как же я здорово с этим вырезом придумал, пронеслось в голове, как будто специально для этого. Мне всего этого сильно не хватало. Может, поэтому так хотелось всего и сразу, пить его поцелуями, не напиваться и снова тянуться к губам. Бэк был возбуждён до жопы, бугор в моих руках твердел.       Я хотел его до звона в ушах, прямо здесь и сейчас, только дверь запри. Знал бы, не надевал бы белья, и растрахал бы пальцами утром. Накачал бы себя литром смазки. Пиздец, как же ноги подкашиваются.       Просунул пальчики под ремень, прямо так, как мечтал пять минут назад, словил хриплый выдох в рот. Нащупал блядскую дорожку (пройтись бы по ней языком). Рука Отабека под моим костюмом настойчиво пробралась под трусы, а я только сильнее раздвинул ноги. Всё правильно, трогай меня здесь. Сквозь белый шум в коридоре раздались шаги — и меня вдруг отбросило в сторону. Я ударился поясницей об открытый шкафчик раздевалки. Дверь открылась, а я смог лишь поаплодировать Бэковой реакции — ну вот как можно так трезво соображать, когда твой парень хватает тебя за хуй?       В помещение заглянул тренер, удивлённо взглянул на Бэка, потом на меня (уши красные и звезды в глазах, что же здесь произошло?), потом произнёс:       — Тебя ищут журналисты.       — Понял, — пытаясь не смотреть на него, я вытащил из шкафа олимпийку. — Сейчас приду.       — Поторопись, у нас автобус через полчаса, — буркнул Яков и исчез из виду.       Мы снова остались наедине.       Губы немели, так сильно хотелось целоваться, но я лишь распустил волосы, чтобы пересобрать их в новый аккуратный хвостик, взглянул на Бэка, его шальные глаза, и хрипло поинтересовался.       — Где вы заселились?       — Рома тор Вергата, — ответил он, неловко заправляя безрукавку в штаны; боже правый, у него всё ещё стоял.       — Класс. Мы тоже, — я приблизился к нему, касаясь дыханием обветренных губ. — Пятый этаж, номер сто, часов в десять, — и прошептал. — Купи смазку и гондоны, умоляю, — на этом моменте он задержал дыхание, но взял себя в руки и кивнул.       И я пошёл фоткаться.       Дал бессмысленное интервью на микрофоны десяток каналов, изящно увильнул от расспросов про Виктора, несколько дежурных фоток, потом прыг в автобус. Нас отвезли в ресторанчик в центре Рима, команда отпраздновала победы, мою и Милину тоже. Позвонил дедушка, сказал, что смотрел в прямом эфире; я поинтересовался, как его здоровье, на что он ответил, мол, неважно, покалывало в груди что-то, наверное, от волнения за тебя, милый. Ему невдомек, что у меня тоже от волнения покалывало (а вдруг проблемы с сердцем это у нас врожденное? а так бывает?).       Ближе к ночи команда вернулась в отель. Ввалившись в номер, я быстро сбросил с себя всю одежду и нырнул в ванную. Вот оно, первое преимущество быть важной персоной — тебе наконец-то позволяют отдельный номер в отеле. Можно смотреть сериалы допоздна, голым щеголять по комнате, петь в зубную пасту, задерживаться в ванной по несколько часов и дрочить без одеяла. Кайф, одним словом.       Подставляя лицо под теплую воду, я до скрипа отдраил конечности, чтобы Бэк их потом обслюнявил. Сложно поверить, но мы чуть не трахнулись в общественной раздевалке (я так хотел его, что не заметил бы и ядерного взрыва за спиной). Это было просто как… вау. Настолько сильно хотеть человека для меня в новинку. Тело зудит, требует продолжения банкета. Мне всего месяц семнадцать, я подросток, спермотоксикоз в самой запущенной стадии, у меня полгода секса не было, хотя желательно, чтобы был ежедневно. Встать может от шепота на ушко.       Упершись лбом в кафельную стену, я раздвинул ноги и медленно ввел в себя один палец. Бэк всегда растягивал плохо, и один хер я ему позволю сегодня потратить на это хотя бы минуту. Хочется, чтобы не осторожничал, схватил за коленки и вставил поглубже без всяких мусипуси (люблю, когда мусипуси в постели, но только не сегодня). На самом деле, я планировал всё не так. Мы встречаемся на четвертьфинале, обнимаемся. Уминаем пасту в лобби отеля, обсуждаем новые фильмы марвел и учёбу, гуляем по Риму до самого утра, и только потом, может быть, в аэропорту, сосёмся как перевозбужденные подростки (хотя стоп ведь мы и есть). Вот, как это должно было быть, и вот, как это происходит сейчас — я сгибаюсь на подкошенных ногах, разрабатывая себя в четыре пальца, чтобы Алтыну было удобнее ебать меня всю ночь напролет. Подростковая мелодрама кончается. Начинается порно.       После ванной я немного собрал вещи в чемодан, сложил костюм и коньки. Уже завтра возвращаться домой, а там лавина экзаменов (боже, и как я вообще додумался совмещать профессиональный спорт с учебой по специальности). Полуфинал — к нему тоже нужно готовиться. Ремонт закончить. Хотелось раскиснуть, но не успелось. Постучали в дверь. Я даже не дошёл до неё — Бэк вошёл сам.       — Прости, что поздно, я просто… — а дальше не договорил; я повис у него на шее, целуя со всех сторон. — Терпения у тебя ноль, — прошептал Отабек и стряхнул с себя ветровку.       Ноль, а как с ним может быть по-другому? Несколько шагов назад, ноги подкосились об кровать. Я мягко плюхнулся на пружинящий матрас и тут же загреб Бэка себе, обнял скрещенными ногами, грубо вцепился в волосы и поцеловал, запуская в его рот язык. Знал бы дедушка, что его внук вытворяет с бывшим.       Кровь нагревается до температуры Солнца, нервные окончания стягиваются в узел в паху, у Бэка в штанах палатка и бусины пота на шее. Я провёл по ним языком, ощущая, как он сглатывает. Какой же он горячий, аж перед глазами плывет, воздух вокруг как в плавильне, а стоны — с паром изо рта. Я оттянул резинку его спортивок и взял в кулак головку члена, словил тихий хрип. Сжал, разжал и ощутил вязкую влагу в ладони, так быстро я его возбуждал. Он рядом со мной как мальчишка, брызжет в трусы от вида голых коленочек и языка в своем рту. И до тех пор, пока я сам не сошёл с ума, можно наслаждаться превосходством.       Отабек разогревался быстро, как я хотел. Ему тоже меня не хватало, у него на лице всё написано, а дрожащие руки подтверждают. Содрав с меня только надетую футболку, он провёл носом по пахнущей мылом груди. Как приклеился. Я активно заелозил под ним, потираясь пахом. Ну трахни меня уже.       — Ты принёс, что я просил?       — Да, — он пошарил по карманам и вытащил дюрекс со смазкой.       — Какая же эта хрень миниатюрная, — пожаловался я, открывая крышку тюбика.       На ладонь потекла холодная смазка. Я растёр её пальцами и проник в себя, выгнувшись от ощущений. Покрутил и застонал — члена хочется до слёз. Отабек смотрел, как я себя смазываю, и у него слюна во рту собиралась, а глаза были черными, как у наркомана. Из штанов торчал обтянутый резинкой член. Коричневые соски торчали. И кадык — вверх и вниз. Скулы красные. Красивый.       — Бэк, — заныл я, водя ступнёй по рельефной груди. — Бэк, выеби меня быстрее.       Он навалился, загибая мои ноги на плечи, поцеловал за ухом и вставил — по животу прошлось несколько судорог. Я сгреб пальцами цветастое одеяло. Для такого размера никаких пальцев для растяжки не хватит (и это то, что я люблю). Сделав два глубоких выдоха, Бэк согнулся надо мной на локтях и стал грубо толкаться внутрь. Воздух в комнате расходовался по второму кругу, душно до головокружения. Перед глазами пляшет — кровь от мозга отливает в разные неприличные места. Изнутри распирает, скручивает. Горячо, очень горячо. В порыве чувств я нащупал языком место на смуглом плече и впился в него зубами. Бэк застонал от неожиданности.       — Что ты…       Засосав губами солёную кожу, я стиснул зубы сильнее, едва не мурлыча от удовольствия. Пожевал и облизал. А когда отлип, там остался чёткий след, красный, как ожог, блестящий от слюны. От вида засоса на бэковом плече я пришёл в неописуемый восторг — теперь он мой. С ног до головы весь мой, вот доказательство, идите нахуй.       В ответ на это Отабек вжал меня затылком в кровать, схватил за волосы и зафиксировал, чтоб не рыпался (больно надо было). Вошёл до упора и укусил куда-то в шею — его челюсти сомкнулись, как железные. Я тихо пискнул от боли, а через секунду громко застонал. Хорошо, просто потрясающе. Внизу горячо, мокро и хлюпает так громко, что уши горят. Пальцы на ногах поджимаются. Я добрался до бэкова лица поцелуями, укусил за нижнюю губу. Настроение такое — кусаться. Смаковать вкус кожи на языке и наслаждаться им, как в последний раз. Трахает Алтын как умалишённый, выдыхая через раз, через три, каждая клеточка его тела — секс.       Впиться и не отпускать из себя.       Я кончил от мысли, что кончает он.       Спустя несколько секунд, придя в себя, Бэк вышел, стянул презерватив и завязал его, прям как в фильмах. Я понежился на пропитанной потом подушке и кое-как свёл ноги в коленях. Мышцы на бедрах сводило, внутри как-то пусто. Ощущения сказочные — покачивание на волнах Средиземного. Дыхание восстанавливалось с трудом. Отабек собрал мою сперму с живота в ладонь и вытер её об полотенце. Прилёг рядом и прикрыл глаза. За окном было темным-темно, все спят в своих номерах, интересно, были ли мы слишком громкими. Несколько минут отдышки, и я недовольно пихнул его в плечо.       — Не спи.       Он недовольно взглянул на меня.       — Это ещё почему?       — Потому что, — я вздохнул и устроился на его груди подбородком. — Потому что завтра в семь утра подъем. Мы поедем смотреть Колизей, а оттуда — сразу в аэропорт. Поэтому только попробуй заснуть. Мы не увидимся ещё… сколько не увидимся?       — Не знаю, — горячая ладонь забралась в мои волосы и послала очередную волну. — Ты вообще подстригаешься?       — Только кончики, — взмокшие белокурые пряди щекотали спину. — Если ты объявишься только через следующие полгода, я прилечу и сам тебя трахну, — укус собственного производства расцветал на глазах и манил, как магнит; я провёл носом по ключице, жадно вбирая запахи, слегка надавил на живот, нащупал и сделал кусь в сосок. Отабек хмыкнул.       — Что, второй раз?       — И третий, если понадобится, — перекинул ногу и уселся на бедрах. — Я полгода никем не траханый.       Уместил его ладони на своей заднице, поёрзал, вызывая рваный вдох. Провёл языком по впадине между грудных мышц, добрался до языка, поцеловал, мазнул промежностью по полувставшему члену, и хватка на жопе сразу стала крепче. Задыхаться он начал почти что сразу — столько власти в своих руках я ещё не ощущал. Хотелось романтики, а получилось восемнадцать плюс с отметкой riding на порнхабе.       В этот раз я всё делал сам — впервые на ком-то, а не под кем-то. И как он на меня смотрел — это самому надо видеть. С восхищением. Не знаю, смотрел ли он на меня так хоть раз до этого. Это не так, как на льду; тоже восторг, но абсолютно другой породы. Он смотрел и сам себе как будто не верил; в то, что видел, не верил, но благоговел. Для меня этот взгляд так и остался загадкой, думать над ней не хотелось. Попробуй подумать, когда ты скачешь на чьём-то члене, и тебе так невыносимо хорошо.       После второго перепихона отнимались ноги и руки. Я опустошенно скатился с Бэка и уткнулся лицом в подушку. Тело было непослушным и отказывалось двигаться, абсолютное удовлетворение. Круто. Кажется, я только что сам из себя весь дух вытрахал. Глаза слипаются. Рядом раздалось шевеление. Отабек медленно сполз с кровати. Я прислушался: зашуршала одежда, стук пальцев о картонную упаковку, тихие шаги на балкон, хлопок двери. Я приподнялся и рассмотрел его силуэт сквозь тонкую занавеску, скривился — снова курит. Заебал.       Пока он дымил, я содрал с кровати испачканное покрывало, расправил постель, расчесался и забрался под одеяло. Поверить сложно, но он сейчас действительно здесь, рядом, где его не было с начала осени. У каждого своё понятие сказки. Вернувшийся Бэк оглядел меня, ворочающегося на подушке, и хмыкнул.       — Что, на третий раз сил не хватило?       — А у тебя? — огрызнулся я; он покачал головой и забрался рядом.       Я немедленно перебрался поближе, устраиваясь щекой аккурат на бицухе и почувствовал, как он обвивает меня руками. Здравствуй, спасительный кокон. Чувствуется, что всё, как надо (вселенная смотрит на нас и говорит о, заебись). Шли минуты, Алтын не спал; это всегда понятно по его дыханию. Когда он засыпает, оно громкое. Я лежал, закинув ноги на его ноги, и думал о том, что через несколько часов он уйдёт, улетит. Всё это тепло улетит вместе с ним и моё душевное равновесие тоже. Робея, как пятиклассница, я погладил его по щеке и поцеловал, куда пришлось, то есть в плечо.       Если не засыпать, утро не настанет.