Холодные окна

17       После экзамена по немецкому я поехал на лёд, чтобы немного покататься. Написал на отлично, пусть и не готовился от слова совсем, но мне как бы не нужно было. Иногда мне казалось, что я — бог и говорю на всех языках мира, только эти знания спят, как вулканы, просто нужно чуть-чуть расшевелить. Так хорошо я шпарил. Мог спиздануть цитаты Ницше в оригинале. Может быть, когда-нибудь я прочту Майн Кампф. Подумывал записаться на курсы по японскому, чтобы у Кацуки челюсть отвалилась.       Я тренировал новое хорео до тех пор, пока не начало темнеть. Ближе к концу меня позвала какая-то девица и сказала, что меня ждут в администраторской. Пытаясь вспомнить, кто у нас там сидит и как этого кого-то зовут, я переобулся и поднялся на третий этаж. Может, какая-то важная шишка хочет вручить мне премию. Было бы охуенно. Я недавно увидел кросы, такие крутые, черные, с красными полосками и шипами на язычке — звучит как мечта всей жизни. И стоит примерно так же. Пересчитывая в голове воображаемые купюры, я добрался до кабинета. Постучался, зашёл и тут же собрался уходить. Неа, нет. Не за этим я сюда пёрся.       — Подожди, — остановил меня Викторов голос. — Это… важно.       — Знаешь, у меня уже рефлекс выработался, вижу тебя — жду беды, — признался я, выбив у него грустный смешок, нерешительно потоптался на пороге и всё же спросил. — Чего тебе надо опять?       — Такие вещи не обсуждаются в дверях, — как можно более интригующе сказал он и кивнул перед собой. — Присядь, пожалуйста.       Я настороженно прикрыл за собой дверь до хлопка. Прошёл вглубь комнаты с опаской и уселся на краешек стола — так, чтобы, чуть что, уйти. Сам не знаю, почему не слинял сразу же. Наверное, повода уже не было. Я больше не ненавидел его (по крайней мере, до красноты в глазах), а все травмы, что он мне подарил, уже покрылись багровой корочкой. Тут главное — не содрать.       Виктор сидел за столом в кожаном кресле, несмотря на то, что стояло оно здесь явно для чужого зада. Бледные руки были сцеплены в замок. Под глазами — мешки, а вокруг — едва заметная паутина морщин. С ума сойти, поразился я, ему недавно стукнуло тридцать. А ведь недавно он был другой, совсем юный, и вместо морщин были блёстки, осыпающиеся после выступления. Сейчас его никакие маски для лица не спасли бы. Время никого не щадит. Когда я оказался рядом, Виктор тихо вздохнул, как бы набираясь смелости, и поднял на меня глаза. Талый лёд. Кристально чистый, как вода в Байкале, и такой же звонкий.       — Как у тебя дела? — вкрадчиво поинтересовался он, разглядывая меня снизу доверху. — Яков сказал, что ты поступил в колледж, — я кивнул. — Страшновато, когда приоритеты между спортом и учебой расставлены пятьдесят на пятьдесят. Ты всё успеваешь?       Я нахмурился. Всегда он так, когда надо — заботливо и запредельно ласково, словами — как рукой по голове, поглаживая. Тут нужно напоминать себе: не забывай, какие грязные слова он произносил этим нежным розовым ртом.       «У тебя такая мягкая кожа» и «будет не больно» и       «Можешь чуть-чуть пошире?»       Я дернул головой, вырываясь из воспоминаний. Промямлил.       — Эм… всё хорошо, вроде. Сегодня сдал немецкий.       — Никогда в тебе не сомневался, — я недоверчиво сморщился, ища подвох. — А что с фигурным катанием? Знаешь, мы с Юри смотрели четвертьфинал в прямом эфире, — я замычал. — Ты снова задерживаешься на катке до ночи. Готовишься к полуфиналу?       — Так, — я собрался с мыслями. — Послушай, всё просто збс. Я же вижу, что ты передо мной заискиваешь.       — Я не заискиваю! — искренне оскорбился он. — Просто проявляю заботу. Как будто мне нельзя поинтересоваться, как у тебя дела, — фыркнул, откинувшись на спинке кресла, и подавленно замолчал; я догадался — он себе явно все не так планировал, но когда со мной было легко? подождав ещё чуть-чуть, я откашлялся.       — Так что за мега важные дела?       Он снова сел прямо, демонстрируя железную осанку.       — Короче говоря, мне очень нужна твоя помощь.       — Помощь? — я недоуменно выгнул бровь; не существовало, как я думал, ситуации, в которой Виктору мог быть полезен я — инфантильный семнадцатилетний пацан. — Кажется, ты ошибся человеком.       — Наоборот. Ты единственный человек, который может мне сейчас помочь, — ответил он без намека на шутку. — Пообещай, что сделаешь это.       — Ты серьёзно? — возмутился я. — Как я могу обещать, если даже не знаю, о чём ты?       Виктор сжал руки в кулаки, облизнулся — нервно так. Как сильно нужно отчаяться, чтобы обратиться к помощью ко мне. Я ведь бесполезный… если это не касается личных уроков по математике, конечно. Когда я смотрел на него, внутри всё перемешивалось. Хотелось уйти, хотелось подойти поближе (и второе пока что выигрывало).       — У меня сейчас непростые времена, если помнишь. Ты точно видел статьи Медузы, — сказал он; я кивнул — тут даже объяснять не надо. — Это просто безумие какое-то, — его рука устало взъерошила платиновые волосы. — Всё кончилось бы довольно быстро, если бы они не были такими настырными. Ты же знаешь, у меня есть деньги. Я мог бы купить там всё, от редакторов до шариковых ручек в органайзерах, — я неуверенно повёл плечом.       — Не самая честная штука.       — А что, по-твоему, честно? — развёл руками Виктор. — Влезать в чужую постель без согласия? Вытаскивать грязное белье на всеобщее обозрение? Это — честно?       — Они всего лишь написали правду.       — Правду, о которой никто не просил. От которой даже толку нету. Скажи, кому стало легче от того, что у меня есть… — он запнулся. — …половинка. Мужчина. Не знаю! Просто скажи, на что это влияет и кому какая разница.       Не зная, чем возразить, я только поджал губы. В этом он был чертовски прав. Кому какая разница, если ты спишь с мужчиной? Им же от этого не больно. Было бы круто, будь всем похуй.       — Может быть, вам просто не стоило светить своей светлой любовью на всю инсту, — я вспомнил фотку с кольцами, пиздецки похожими на обручальные, и поёжился. — Тут кто угодно заметит пидорство. Или ты реально думал, что от всего этого тебе удастся просто отнеткнуться?       — Юра, я тебя прошу: не лезь во взрослые дела, если не разбираешься в них, — мужчина устало потёр лоб и продолжил. — Мы могли бы подать в суд за вторжение в личную жизнь, но мой адвокат сказал, что этим самым мы только подтвердим все доводы. Так что мы делаем упор на клевету и пытаемся доказать то, что между нами с Юри ничего такого не было… ты ведь всё это сам знаешь, да?       — М-да. Они там чудом прямые эфиры слушаний не ведут, — я поболтал ногами в воздухе. — Слушай, а причем тут я?       Виктору вдруг стало тесно в своей накрахмаленной до скрипа рубашке. Он расстегнул несколько пуговиц и вытер выступивший на лбу пот. Я видел его — такого подавленного, едва ли не втоптанного в грязь, и внутри все шевелилось, переворачивалось, как червивый ком. Почему это так больно, видеть Виктора разбитым?       — Скоро пройдёт ещё одна встреча. Мы думаем, что последняя, то есть… я буду рад, если последняя, — и он посмотрел на меня; глубже, чем просто в глаза. — Я хочу, чтобы ты присутствовал там.       Надо ли говорить, как сильно я охуел?       — Это что, прикол какой-то?       — Поверь мне на слово, — без тени шутки проговорил Виктор. — Сейчас самое неподходящее время для приколов.       — Я просто… — я растерялся — То есть я не… а что я там, блять, забыл?       — Бога ради, Юра, поменьше мата.       — Бога нет, это во-первых. А во-вторых, я хоть убей не вижу хотя бы одной причины, по которой я буду уместен на этом твоём слушании. Каким я боком я вообще в этой хрени… подожди… — я вдруг начал кое-что понимать. — Подожди, я что, должен…       — Ты должен сказать, что всё, о чём они писали, неправда, — он на мгновение прикрыл глаза. — Да, о том, что мы с Юри не вместе. И что я не… ну, знаешь, не гей.       Мне вдруг стало так горько и грустно. Я внимательно оглядел на Виктора, чтобы понять, осознает ли он, о чём говорит. Он смотрел, задержав дыхание, и в полной мере осознавал — это читалось в его глазах. Всё это пыталось уложиться в моей голове.       — После всего, что было, — мужчина вздрогнул. — И после всего, что ты сделал со мной. Ты просишь меня прийти туда и сказать, что ты, вообще-то, добрый и пушистый не-гей. После того, как ты трахал ме-       Он спрятал лицо руками, как будто пытаясь спрятаться, и жалобно простонал.       — Хватит напоминать об этом…       — Напоминать? Знаешь, я охреневаю с того, что тебе вообще нужно что-то напоминать. Лично я об этом никогда не забываю, — он замотал головой. — Я охреневаю с твоей наглости, Витя.       — Пожалуйста.       — Что?       — Я тебя прошу.       — Да с чего ты вообще взял, что я соглашусь?! — я спрыгнул со стола и уперся в него руками. — С чего ты взял, что у меня будет желание тебе помочь? С чего, блять, решил, что мне вообще хоть кто-нибудь поверит?       — Потому что ты такой, — мужчина кисло улыбнулся в ладони. — Потому что ты влияешь на людей. Потому что в твоих руках власть над СМИ. Потому что мы знакомы шесть лет, и кому, как не тебе, знать меня лучше всех? Потому что мы с Юри перерыли всех, кто мог хоть как-то помочь, и если не ты, то я уже не знаю, кто, — на последней фразе его голос сменился дрожащим шепотом, и я снова ощутил его, этот тугой обруч, сжимающий сердце в тиски.       — Ты сам сказал: не лезь во взрослые дела.       — Умеешь же ты докопаться.       — Ты просишь меня соврать на всю страну. А потом вы с Кацудоном наглотаетесь розовых блёсток и решите, что ваша великая любовь достойна брака в какой-нибудь Канаде, — он побледнел. — В точку, да? Один необдуманный чмок в пупок, и правда вскроется. А всё тайное всегда становится явным, ты что, Драгунского не читал? В конце концов я стану лжецом, это — пуф! — конец, — Виктор подавленно молчал. — Вы ведь можете просто во всём признаться, сами. Ещё не поздно.       Он оторвал руки от лица; на месте, где он вдавливал скулы в ладони, расползались красные пятна, губы дрожали от улыбки, но в глазах было только отчаяние.       — Поздно стало ещё тогда, когда я впервые подал иск.       — Это твои проблемы. Не впутывай в них меня.       — Неужели в тебе совсем нет желания помочь? — грустно спросил он, скорее себя, чем кого-то ещё. — Ты так сильно меня ненавидишь? Если меня выкинут из сборной, ты и бровью не поведёшь.       Мне хотелось сказать: вообще-то, да. Да, сукападла, ты прав — и бровью не поведу. Но что-то в подсознании подсказывало, что всё это далеко от истины. Почему я не мог ненавидеть его, как это делают обычные люди — смачно и от души?       — Всё это в твоей голове так охуенно просто, да? — у меня звенело в гортани. — Вот так вот взять и использовать того, чью жизнь ты нахрен поломал. Ты последний человек, ради которого я пошёл бы на жертвы.       Тут случилось нечто фантастическое. Он внезапно подался вперёд и схватил мои руки, как в капкан, прижав их к своей груди. Я охнул — какие они холодные, две граненые льдины, держат крепко, аж пальцы каменеют. А внутри у него, там, под одеждой, землетрясение — сердце ходит ходуном.       — Что ты делаешь? — я нервно дернулся, пытаясь освободиться от хватки. — Отпусти!       — Послушай внимательно, — Виктор сжал меня ещё крепче и с мольбой посмотрел в глаза. — Ты ненавидишь меня, ну и пусть. Но подумай о Юри, — я вздрогнул. — Ты знаешь, что такое Япония — узнай там, что он… такой, его никогда больше на лёд не выпустят. А если выпустят, то не позволят победить. Если мы позволим доказать, что мы с Юри вместе, его карьера… она просто всё. Кому, как не тебе, знать, что такое жизнь безо льда, — я дернулся ещё раз, но он только стиснул мои руки до хруста. — Он же такой молодой. Его жизнь не может пойти под откос в двадцать шесть. Не может… Виктор замолчал, не зная, что говорить. Я потянул назад и тихо попросил:       — Отпусти меня уже.       Он отпустил. Я отошёл на пару шагов.       — Ты забыл, что мы с ним конкуренты.       — В первую очередь вы с Юри люди, — он говорил так, что я верил. — Два талантливых, амбициозных парня, которых я очень сильно люблю. Всем сердцем , — о боже, сказал я себе, боже нет, не слушай его. — Ты не будешь счастлив, если Юри покинет лёд так.       Мне должно было быть на него наплевать — на Виктора, на Кацуки. Юри был из другой вселенной, из той, где не было меня. Наши миры пересекались время от времени, существуя по отдельности. Почему они такие важные, эти сраные точки соприкосновения? Я представил себе какой-нибудь гран-при без Юри и ощутил неправильность. Лёд — это или Юри, или Юрий. Весь смысл заключается в «или».       «Кому, как не тебе, знать, что такое жизнь безо льда»       Я поглядел на Виктора в последний раз и вдруг понял, что проиграл.       — Сука.

***

      Через неделю прилетел Бэк. Сказал, что на три дня — пятницу, субботу и воскресенье (хотя это была наглая ложь, он же прилетел в вечер пятницы и собирался улететь в вечер воскресенья, так что у нас был всего один полный день). Перед тем, как встретить его, я зашёл в продуктовый неподалеку, понакупал всякого. На улице была адская жара и бошку припекало, как волосы в пучок не собирай. Но я не жаловался — тридцать градусов тепла всяко лучше тридцати мороза.       Отабек вылез из такси у подъезда с огромной сумкой через плечо и ещё двумя, каждой по руке. Я нашарил в кармане его ветровки ключи и помог открыть дверь. Облобызать Бэка прямо на улице было идеей сомнительной, так что я дождался, когда за нами закроются двери лифта, и позволил себе цомкнуть его в щеку, смачно так. От неё пахло гелем для бритья, этой удушающей свежестью.       — Как дела?       Он дернул руками. Уверен, не будь в них по сумке, он бы обязательно сделал что-нибудь эдакое.       — Нормально, — пожадничал с ответом, класс, — А там что такое? — он кивнул на мой пакет.       — Продукты. Буду готовить жрачку, — раздалось удивлённое «а-а-а». — Ты ведь голодный?       — Я всегда голодный, — хмыкнул Бэк и перевёл взгляд на мою футболку. — А я всё гадал, куда же она пропала. Все шкафы перерыл       Я порозовёл до кончиков ушей и одернул ткань с тигриным принтом. Надо же, я успел забыть, откуда у меня эта шмотка, хотя, казалось бы, как это возможно, если ты стоишь рядом с тем, у кого эту самую шмотку спиздил.       — Ты сам мне её отдал, между прочим. Что-то не припоминаю, чтобы ты говорил, я должен её вернуть, так что даже не пытайся забрать обратно.       — Я и не пытаюсь, — равнодушно пожал плечами и вышел из лифта. — Ключ сам знаешь какой, — я кивнул и начал перебирать связку. — Я просто о том, что она уже поношенная. Ты посмотри, у него морда почти в труху.       Да, мой тигр был не в лучшем состоянии. После многочисленных стирок оранжево-черный силуэт можно было собрать только по памяти, но это не меняло значимости этой футболки, а значимость у неё была только одна: отабек отабек отабек (он со мной, даже тогда, когда не рядом). Износилась ли она за год? Да, конечно. Откажусь ли я от неё? Не шутите так.       Дома я начал готовить овощное рагу. О том, что я тренировался готовить его целый месяц, я, разумеется, умолчал. Овощи всегда выходили переваренными, причем каждый раз что-то новое, и мне приходилось съедать свои шедевры самому, чтобы не кормить этим шлаком дедушку. Ещё мы включили Гадкого Я 3 на ноутбуке, пока обсуждали всякую бытовую хернь. Бэк рассказал, что начал готовиться к полуфиналу, что там будет что-то бомбезное, я попросил его надеть красную кожанку, как в прошлый раз. Сказал, типа, если не наденешь, я тебе не дам, и он вроде как насторожился. Полуфинал приходился на солнечное лето в Чили — какому ублюдку придет в голову проводить соревнования на льду в городе солнца, тут хз, но он явно извращенец тот ещё.       Ужин получился неожиданно сытным, нам не хотелось двигаться. Я развалился на диване и с удивлением отметил кое-что классное. Раньше я не доставал до подлокотника ногами, а сейчас аж упираюсь пятками. Ещё мне сегодня даже не понадобилось вставать на цыпочки, чтобы поцеловать Алтына. Видишь иногда, как взрослеешь, и медленно охуеваешь. Вот он, факт: время всё-таки идёт вперед. Бэк тоже это заметил. Сказал, что я стал тяжелым, но добавил, что это здорово, так что я не успел его придушить. Сказал, типа, раньше я был только кожа да кости, а сейчас ещё и мясо.       — Я разморозил абонемент в качалку.       — Выглядит ебабельно, — смуглая рука легла мне на ляху, я недовольно заурчал. — Прости, но меня так сильно бесит эта футболка.       Я попытался оттолкнуть, но не вышло — он стянул её с меня, скомкал, как какой-то мусор, и отбросил в угол. Я злобно лягнул его в грудь.       — Отдай, или я тебя прибью.       — Да ладно, ты же чистюля. А ею даже пол мыть стыдно, — фыркнул парень и раскрыл свой чемодан. — Можешь выбрать себе что-нибудь другое, только не ходи в обносках.       — Мне и так всё нравилось, — я уселся перед чемоданом и начал ворошить чужие шмотки; футболки, футболки, футболки, интересно, зачем Бэк притащил так много, неужели оставит на будущее? это радовало: значит, он собирается вернуться, скорее всего надолго. — О, неужели ты начал читать? — в руках оказалась книга в твердой картонной обложке. — «Экономическая теория»? Странная книжка для летнего чтива.       — Это не книжка, — помрачнел Алтын, отобрал и отложил её в сторону. — Это учебник.       — По экономике? — немного обескураженно переспросил я. — Что ты вообще забыл на этой специальности? — он неоднозначно пожал плечами, но я догадался, что за этим жестом скрывался неудобный для него ответ; я запустил руку в чемодан и выудил следующий учебник. — «Высшая математика», — присвистнул. — Так, эм… ты взял почитать учебники на лето. Что, интересно?       — Да нет, — сказал он с таким видом, словно очень не хотел это обсуждать. — Скоро пересдача.       Я так и сел — сжимая высшую математику в руках и не зная, как бы так помягче выразиться. Ah shit, here we go again.       — Ты что, опять завалил экзамены? — по обреченному вдоху я понял что да, завалил. — Бэк, ты же не тупой.       — А мама говорит, что тупой, — он сел рядом и начал складывать книжки в стопочку; я с жалостью взглянул на него. — Типа, у меня перекати-поле в голове. Наверное, это правда так.       Я нахмурился.       — А я думаю, что это мерзкая токсичная хрень.       — Значит, неправильно думаешь. Ты… тебя там не было. Я целый год бегал за группой, как какой-то там баран, и тупо хлопал глазами. Там снова математика, и я, блять, совсем ничего не понимаю. Я вообще ничему не научился.       Я сел поближе и легонько боднул лбом его плечо.       — Ты же знаешь, что я всегда могу тебе помочь с учебой.       — А если я хочу сам? — вспылил Бэк и дернул плечом; я поспешно отстранился. — Если мне не нравится, что меня тянут? Я, может, хочу впервые в жизни добиться чего-то своей головой, — его хотелось обнять, но, глядя на напряжённые мышцы на сильных руках, я не решился. — Плюс все эти тренировки чуть ли не каждый день. Четвертьфинал и полуфинал, всё это говно. У тебя же всё то же самое, — он вопросительно взглянул на меня. — Как ты всё успеваешь?       Я пожал плечами. Ни на учебу, ни на тренировки мне жаловаться не приходилось.       — Нормально я всё успеваю.       — Ну да, — он вдруг погрустнел. — Ты же золотой.       — Бэк, — решительно сказал я. — Ты уверен, что она нужна тебе, эта сраная экономика?       — Родители считают…       — Вот уж не думал, что человек, которому абсолютно похуй на всё, будет зависеть от хотелок родителей, — Отабек недовольно нахмурился.       — Много ты понимаешь, — фыркнул. — Пройдёт время, я как спортсмен просто кончусь. Что дальше? Жить на пособия я не хочу. Можно пойти в экономику или…       — Или делать музыку, — я начинал злиться. — У тебя ведь совсем другие страсти! Просто положи на всё хуй и занимайся тем, что нравится. Или ты всерьёз видишь себя-будущего каким-нибудь, не знаю, офисным клерком в рубахе в обтреск и с ссаным бейджиком на груди? — кажется, он представил это в голове, усмехнулся и покачал головой. — Ты же, блять, музыкант. Спортсмен. Готовься не к экзаменам, а к Олимпиаде.       — Тогда ты тоже забей на колледж, — обиженно пробормотал Бэк. — И готовься к Олимпиаде.       — Ты же прекрасно знаешь, что я на неё не лечу, — я прожестикулировал, типа, «ну, ты понял». — По крайней мере, не как участник. Буду по телеку смотреть за ты-сам-знаешь-кем.       — М-м, — задумчиво протянул Отабек. — Я читал статью, в которой говорилось, что его участие подлежит сомнению.       Я отвёл глаза. Было кое-что, о чем я ещё не говорил. Тянул время и спрашивал себя, а надо ли. Но сейчас вот понял: Бэк всё равно узнает. Если не от меня, то из Интернета, да и в общем — назовите хотя бы один резон умалчивать от него произошедшее.       — Знаешь, мы с ним виделись недавно. С Виктором Евгеньевичем, — парень напрягся. — То есть, я катался, а он вызвал меня в кабинет. И прикинь, что сказал? Что я должен пойти на слушание и сказать там, мол, всё пиздеж и вообще он конченый гетеросексуал.       — Вот ведь мразь, — угрюмо подытожил Бэк, косясь на меня краем глаза. — Неужели он думает, что ты пойдёшь на это после всего, что было?       — Вот-вот, — хмыкнул я и почесал затылок; господи, неловко-то как. — В общем, я согласился.       Отабек резко поднялся на ноги, и я как-то неосознанно вжал голову в плечи. Ох, зря, прошептал голос внутри. Зря ты так с ним, Юрочка, ой зря зря зря зря. Вот он, один-единственный резон молчать — его триггер на всё, что начинается на «Вик» и кончается на «тор». Он возвышался надо мной, как гора над каньоном. И стало страшно. Я даже подумал тикать.       — Ты сде… — Бэк уставился на меня, не моргая. — Ты сделал что?       — Я согласился помочь ему. Ну, типа…       — Зачем? — он выглядел так, как будто был не против что-нибудь сломать; пройдя пару раз туда-обратно, Алтын запустил пальцы в свои волосы и сжал. — Зачем помогать такому, как он? Это нелогично.       — Вообще-то, я помогаю не совсем ему, — честно ответил я. — А Кацудону. Не хочу, чтобы его списали со счетов.       — Кацудону? — ещё сильнее разозлился он. — Ты серьёзно? Смешнее вранья не придумаешь.       — Какое, нахер, враньё, если я говорю правду? — я осторожно подвинулся в сторону двери. — Можешь считать, что это, как её… профессиональная солидарность, — эти слова были вряд ли ему знакомы.       — Хватит пиздеть. Признайся уже, что ты всё ещё любишь его.       Одна и та же шарманка. Сука.       Каждый ебаный раз.       — Знаешь что? — окончательно рассердился я. — Ты меня достал своей ревностью!       Я уверенно развернулся к выходу, но оказался схвачен за локоть. Бэк встряхнул меня, как снежный шар, и, не рассчитывая сил, приложил к стене, выбив хрип. Всё происходило быстро, так, что осознание ситуации доходило после — он оттянул меня за волосы, замахнулся и врезал в рожу. Сначала была боль, которая мне раньше и не снилась, а потом на меня нашла ярость, злость и гнев всех богов, не иначе.        — Сука! — я вывернулся и дал ему под дых, а когда он, охнув, выпустил меня из рук, принялся колотить куда попало; он меня невъебенно-по-зверски-овер-супер-нереально бесит. — Как же ты меня заебал! Ты и твоё насилие! Хватит меня пиздить! Неужели вместо того, чтобы пускать в ход кулаки, нельзя… блять, не знаю, лучше целуй меня!       Алтын воспринял всё буквально, поэтому схватил и поцеловал, да так, как будто за раз весь воздух высосать решил. Губам было больно — так агрессивно меня ещё не целовали. Я чувствовал не столько страсти, сколько глубокой необузданной ярости. Целовал Бэк явно не от большой любви. Скорее от злости. Какой же он долбоеб. Я провёл пальцами за чужими ушами и почувствовал, как его тело расслабляется (у него уши в принципе чувствительные, и я горжусь, что знаю об этом).       Бэк оторвался на несколько секунд, потом снова поцеловал, только мягче. Как будто бы даже извиняясь. Жарко, жадно. Я подумал, что, в принципе, уже не так уж и против дать ему прям сейчас (мы с ним прекрасная пара).       Вдруг зазвонил телефон, и я поспешно зашарил по карманам. Бэк ошарашенно вытер губы тыльной стороной ладони. Кажется, он сам не понял, что только что произошло.       — Блять, — на экране мигало время. — Это таймер.       — Ты поставил на нашу встречу таймер? — возмутился Алтын.       — Ага. Это для того, чтобы не опоздать домой, — я смахнул звенелку и убрал телефон обратно. — Дедушка начнёт волноваться, если я не вернусь до полуночи.       — А, — всё еще пребывая в прострации, ответил он. — Понятно…       — Так что прости… — с небольшой долей радости я схватил с пола первую попавшуюся бэкову футболку и нацепил на себя. — В общем, пока. Завтра увидимся, — я собрался было слинять, но Алтын снова задержал меня.       — Постой, — он всмотрелся в лицо и провёл по моей губе. — Это из-за меня, — на кончике пальца алела кровь. — Прости, я сам не понял, как…       — Всё в порядке, — всё определённо не было в порядке; я засосал губу в рот, зализывая ранку языком.       — Скажи мне, — Отабек пристально посмотрел мне в глаза. — Ты правда-правда-правда вот совсем не любишь его? — я устало закатил глаза. — Только чур честно.       — Я. Не люблю. Его. Вообще. Ни разу, — сказал я как можно доходчивее. — Правда-правда-правда-правда-правда. Сколько мне ещё раз сказать «правда», чтобы ты, наконец, поверил?       Из его груди вырвался выдох облегчения (он что, всерьёз опасался другого ответа?).       — И не люби, — произнёс Бэк, целуя меня в третий раз, на этот раз так сладко, как можно только мечтать       (но когда я закрывал глаза, в меня по-прежнему летел его кулак).