Холодные окна

      17       — Я тут лежу и думаю.       Где-то в четыре утра я начал записывать Отабеку голосовухи. На улице был декабрь, под одеялом — арктика. Рядом с кроватью валялись учебники вперемешку с распечатанными билетами по истории рф. Икеевская акула, утерявшая запах новизны, под одним боком; линяющий кот под другим. Всё в шерсти. Завтра пары. Я поудобнее улёгся лицом к спине и зевнул. Заводил пальцем по экрану, выискивая кнопку записи наугад.       — Вот ты спрашивал, в чём причина, что ты продул, теперь постоянно об этом думаю       По каким-то причинам Отабек говорить не мог, поэтому отвечал смсками:       — «Придумал?»       — Придумал, что, во-первых, слишком много чести спрашивать у меня совета. Я тебе, блять, кто, чтобы брать ответственность за твои поступки       — «А во вторых»       — Во-вторых научись думать сам. Почитай книги по самоанализу там       — И по самоконтролю       — Чтоб больше не крушить номера в отеле с криками о том, что с тобой не так       — Прост напоминаю, что мне тоже прилетело, и я щас лежу на левом боку, птмчт на правом синяк не прошел, а ты, блин, даже не представляешь, как меня бесит лежать на левом       — «Потому что лицом к двери?»       Потому что лицом к двери. Она всегда открыта, чтобы кот не кричал. Там чёрный проём. В такой тьме что угодно таиться может.       — «Так что со мной всё-таки не так?» — все до последней буквы в этих смс источали уныние.       — Да всё с тобой нормально! У тебя талант, а ты его просираешь, отвлекаешься, не бе не ме. Когда мы катаемся, ты на жопу мою пялишься чаще, чем на лёд.       — «Ты не можешь осуждать меня за любовь к твоей жопе» — ответил он спустя секунду; я сердито засопел.       — Сейчас она далеко, так что не пачкай слюнями экра… уйди, тупица, — я оттянул от лица кота, решившего прогрызть мне нос. - …я до сих пор не могу понять, почему ты так холоден к тому, что тебе нравится… а ты уверен, что тебе это нравится?       — «Ты говоришь прям как моя мама»       — Это, сука, не комплимент       — Она говорит так в надежде, что ты скажешь, мол «да, мамочка, ты права, заброшу-ка я всё это дерьмо, сожгу коньки с гитарой нах и открою… какой-нибудь, не знаю… бизнес по продажам китайских крепежей». Она ведь уссытся от счастья. А я хочу, чтобы ты выбрал что-то, ради чег-       — Сорян, уронил телефон на лицо, — я несдержанно зевнул. — О чём это я… А, о том, что у вас со льдом отношения холодные       — Ледяные, сори за каламбур       — Вы с ним как бы существуете по-отдельности. Ты его вроде любишь, но не отдаёшься. А у вас должен быть секс. Грандиозный, понимаешь? Как у нас с тобой, только жарче       — «Звучит возбуждающе»       Я вспыхнул.       — Если ты снова скинешь мне член, я отправлю тебя в чс       — Я всегда надеялся, что у тебя на льду так же, как у меня, глаза горят       Прошло некоторое время, прежде чем мне пришел ответ.       — «Они у меня горят»       — Может, мы с тобой разные. Я жить без льда не могу, — я прикрыл глаза на мгновение, и почувствовал, как меня ведёт; в лицо пахнуло холодным воздухом. — А ты?..       — «Я уже ни в чём не уверен, лол» — прилетело сообщение, но лолом там и не пахло. Только веяло смутной тревогой. Я грустно вздохнул.       — Неужели есть что-то круче льда? Чё ты там ещё любишь, Бэк? Определись уже, — я ненадолго завис, вслушиваясь в визг машин под окном, а потом вспомнил, что запись всё ещё идёт. — Короче… уже слишком поздно. Во всех смыслах, — нашёл взглядом ядовито-зеленый циферблат на комоде и застонал. — Уже четыре! Мне завтра к первой паре. Ну, то есть, уже сегодня, — снова завис на пять сек и перезагрузился. — Запиши мне голосовуху, и я пойду спать       Запись аудиосообщения моргала очень долго. Несколько минут точно. Я успел представить, сколько он там всего наговорил, даже нашёл наушники (потому что так его голос прямо в уши, прямо в мозг, вызывает экстаз и мурашки на загривке; может, скачаю, поставлю на репит и успею подрочить перед завтраком, потому что ну да, снова три месяца без траха, что я, монашка, что ли?).       В конце концов Отабек записывал так долго, что я решил, будто бы он заснул щекой на телефоне. Собрался было положить на всё болт и пойти спать, но ответ всё-таки пришел. Был он до обидного короткий.       — Спокойной ночи       Ладно, и на том спасибо.

***

      Следующий перфоманс случился тоже ночью, только не в декабре. В марте. Я спал без задних ног после изматывающей тренировки к Гран при. Мне снилась песня — «o come o come emmanuel», на английском и в исполнении слипин эт ласт. Однажды я включил её в оригинале, влюбился, понял: вот он, гимн грядущей победы. Библейская эстетика в исполнении атеиста. Музыка льётся, скользить под неё можно, как волна, по траектории изгиба виолончели. Мне снилась песня и то, как я иду на коньках по струнам, подрубая их шаг за шагом. Внизу — чёрные сугробы. По сторонам метель, танцующие порывы ветра в лицо. Снег, колющий кожу. Струна под лезвиями коньков звенела, расщеплялась на нейлон и грозила оборваться.       Меня выбросило в реальность телефонным звонком среди ночи. Спросонья показалось — будильник. Я нашарил айфон под подушкой, не разлепляя глаз, и чуть было не смахнул звонящего, но вовремя разглядел знакомый номер.       — Чтоб ты знал, у меня сейчас пять утра, — я не узнал свой голос, так сильно охрип во сне.       — Да, у меня тоже, — угрюмо ответил Отабек. — Посмотри в окно.       Я поборол желание послать нахуй Алтына (и эти его загадочные квесты) и начал распутываться из одеяла. Перелез с кровати на подоконник, дрожа от сквозняка, протёр глаза и прищурился. Среди насмерть уснувшей улицы, освещённой уродливым оранжевым, виднелась высокая фигура. И тут даже гадать не нужно, чтобы понять, кому эта фигура принадлежала.       — Ты, — я долго думал, чтобы подобрать слова. — Ёбнулся, — силуэт на дороге вяло помахал рукой. — Стой там, я быстро.       Наспех запрыгнув в джинсы, я прислушался к звукам в квартире. Из соседней комнаты доносился храп. Дедушкин сон был чутким, но этим вечером он надрался и дрых, пьяный вдрызг, забыв помолиться перед сном.       Осторожно, чтобы наверняка, я влез ногами в кроссы, накинул на голые плечи олимпос и выскочил в подъезд. По лестницам разгуливал ветер. Понадеялся, что не заболею, потому что вернулся из санатория только недавно. Рассказывать долго: я попал туда неожиданно — катался себе на льду, никого не трогал, а потом как бахнуло. Медики, скорая помощь, снова глотать всякую гадость. Все вокруг хватаются за головы, а я лежу на койке и молюсь — лишь пустили на лёд, лишь бы пустили… Мои рентгены с автографами разлетелись по рукам врачей со скоростью света. Тренер сказал, что-либо я съебываю поправлять здоровье, либо съебываю из спорта нахрен. Выбирать не приходилось. Мне оформили путёвку в какой-то невъебенный санаторий в Германии, и я все две недели чувствовал себя стариком в доме престарелых. Персонал с тобой носится, кудахчет. Полдня лечения, полдня тоски (и теннис каждое нечетное число). И вот сейчас я снова в зоне риска. У меня скоро вместо крови будет течь полидекса. А можно я просто умру уже, сколько можно.       Из-за санатория я проебал встречу с Бэком. Он был в Москве, а я был в Дойчланде и орал в подушку от несправедливости (жизнь явно испытывала меня на прочность). После этого мы не виделись месяца полтора. И вот он звонит среди ночи, даже не предупредив, врывается в мою жизнь с ноги. Не отношения — акт терроризма.       Я боялся, что он рассеется, пока я рассекаю лестничные пролеты. Но Алтын всё ещё стоял снаружи и ковырял носком раздробленный асфальт. В полосатом свитшоте и блестящей кожанке поверх. Вроде бы как реальный, но это только на вид — нужно проверить. Подлетев, я крепко обнял его, обвивая руки вокруг шеи. Хорошо. Достаточно тёплый и вкусно пахнущий, чтобы сойти за настоящего. В ответ на объятия Алтын слегка похлопал по спине. Когда я отстранился, чтобы взглянуть на него, самой первой моей мыслью было что-то вроде «Пиздец, что с твоим лицом?»       — Что с твоим лицом?       Бэк поджал губы и повернулся так, чтобы лиловая от синяка скула скрылась в холодной тени.       — Отчим разукрасил, — буркнул. — Красиво?       — Отвратительно, — я нахмурился. — Не говори ничего, я сам — ты сбежал из дома?       Он усмехнулся.       — Это так очевидно?       — А на что ещё похоже? Нормальные люди в пять утра погостить не приходят. Особенно из Казахстана, — я с ужасом оглядел рассеченную нижнюю губу, наспех зализанную языком. — Картина маслом прям. Да Винчи отдыхает. Ты совсем ебнутый или как?       С его лица исчезла последняя тень улыбки. Наверное, он ожидал немного другого — что я встречу его с хлебом и солью, приглашу на чай, скажу, какой он классный, по голове поглажу. По голове ему хотелось только треснуть. Хотя бы за то, что уже светало, а я стоял в куртке на голое тело и абсолютно ничего не понимал. Для наших отношений следовало создать новый термин — ЧНП (Что, нахуй, происходит?) или НБНП (Ничего, блять, не понимаю), что-то в этом духе.       — Так ты не рад?       — Чему я должен быть рад? — я сонно потёр переносицу, пытаясь собрать мысли в кучку. — Я даже не знаю, что произошло.       — Ты же сам сказал определиться, — он понуро засунул руки в карман. — Расставить приоритеты.       — И ты вот так вот всё, значит, расставил? — я всё ещё не понимал, как это связано с катанием и с нашим разговором вообще. — И что?       — И вот я здесь, — тихо сказал он. — С тобой.       — Да ты совсем кукухой поехал, — поражённо прошептал я. — А если я скажу забить на родаков, ты забьёшь их бейсбольной битой, да? — он открыл рот, чтобы ответить, и я поспешил его остановить. — Ладно, так себе сравнение. Это всё очень брутально, но я не знаю, что я должен сейчас сказать? Ну вот что? — Отабек поджал губы.       — Скажи, что ты думаешь.       — Да у меня каша в голове, понятно? Ты просто… — воздуха в груди не хватало. — Ходячий неждан. Покажи ещё раз лицо, — он снова вышел на свет; я рассмотрел темнеющий синяк на скуле, какие-то ссадины на лбу с щекой, кровавую корочку на губе (какая бессердечная сволочь могла покуситься на эти губы?). — Как тебя только в аэропорт пустили? Сильно болит?       — Уже не очень, — хмуро пробормотал Бэк, отводя взгляд в сторону. — Пофиг.       — Мне вот не пофиг. Ты их вообще обрабатывал?       — Мылом в аэропорту.       — Ну заебись тогда, — фыркнул я.- Герой хренов. Подожди, сейчас что-нибудь принесу.       Я поднялся домой так же быстро, как спустился. Пробрался на кухню под дедушкин храп, посветил телефоном в аптечку, вытащил перекись водорода с мазями, пластыри (с картинками из пиксаровских «Тачек»). Вид спекшейся крови на нижней бэковой губе никак не давал мыслить трезво — как вот так можно было, просто взять и изуродовать? у него ведь такие губы красивые, такие вкусные, волшебные. Отабек в принципе очень красивый, такого бить жалко (но иногда, правда, хочется). Его поступки выбивали из колеи на раз-два, не человек — апокалипсис. Соображать приходится судорожно. Распихав медикаменты по карманам, я снова спустился вниз, но Отабека на улице не было.       Растерянно потоптавшись на месте, я дернулся вправо.       Дернулся влево. Постоял, сжимаясь от холодного ветра. Влажный воздух оседал на теле, кроссовки мокли в коричневом снегу. А Бэка не было.       Нужно было бежать за ним, но я не знал, куда.       Пришлось возвращаться обратно с комком в горле, тяжестью в груди и каплей обиды (за встревоженное сердце). Какое право он имеет поступать со мной так по-свински? Прилетать, светить своими фингалами на пол-лица. Взволновать, понаговорить всякого загадочного, закидать шарадами, а потом исчезнуть бесследно. Типа, сиди и мучайся, гадай, что это за хуйня только что была, а я побежал, пока.       Я лёг обратно в кровать, но не заснул. Пролежал до рассвета, пялясь в никуда и вслушиваясь в бомбежку в лёгких. Бомбило сильно, грохотом всех войн вместе взятых. Я думал о том, где он сейчас, добрался ли до дома и когда мы увидимся снова. Думал о его мотивации (почему Отабек вообще здесь и какие вещи он называет «приоритетами» и как он так интересно их расставил, если оказался у окон моего дома). Я предположил, что, может быть, он действительно любит меня. От этой мысли стало и хорошо, и очень плохо одновременно.       Утром я поднялся с кровати. Умылся. Позавтракал. Оделся, попрощался с дедом как ни в чём ни бывало, собрал рюкзак и пошёл. Якобы на пары, а на деле развернулся по часовой, свернул с пути, сел на другой автобус и уехал — в противоположную от колледжа сторону.       Тревожность не затихала. Разукрашенная рожа Бэка никак не выходила из головы. Хотелось накричать на него и дорисовать второй фингал (ибо нехуй играть мне на нервах, на струнах души, да ещё так фальшиво). Но ещё хотелось обнять, поцеловать, затискать. Эмоции швыряло в стороны, как всадника в техасском родео. Вверх, вниз, вверх, вниз. Не жизнь, а американские горки. С замиранием на мертвой петле. Неужели пубертат ещё не кончился? А когда он кончится? А может, я до конца жизни буду драматично-трагичным, истерично-романтичным подростком. Хуже участи не придумаешь.       Бэку вот уже двадцать, а он до сих пор ведёт себя как четырнадцатилетка. Казалось бы, все так просто: будь хорошим бойфрендом, пиши время от времени и немного потрахивай при встречах. Ничего сложного, но он даже здесь не справляется. Изощряется, чтобы жизнь мёдом не казалась. Ни дня покоя не даёт, и чем дальше, тем хуже. Вот, доигрался — я злой, не выспавшийся, не расчесанный, стою напротив его квартиры и злобно выдавливаю звонок (как если бы это были его глаза).       Дверь мне открыл не Алтын, а какой-то незнакомый мужчина. Высокий и волосатый, с маленькими раскосыми глазами и кальянным дымом изо рта. В квартире пахло корицей. Он растерянно оглядел меня и спросил:       — Курьер, что ли?       — Нет, — я удивлённо сверил номер бэковой квартиры с цифрами на двери; всё совпадало. — Вы здесь живёте? — мужчина угрожающе высунулся в подъезд.       — Ты, мальчик, кто вообще такой? — я всмотрелся в его чёрные глаза в тяжелым нависшим веком и вспомнил: дядя. Бэк говорил, что у него есть дядя. И квартира, говорил, тоже дядина. На самом деле, я представлял наше знакомство иначе.       — Мне нужно поговорить с Отабеком, — мужчина удивлённо хмыкнул.       — А ты ему, собственно, кто?       Я мысленно усмехнулся.       Как это кто? Парень, любовник, муза.       — Друг, — в очень странном понимании. — Коллега.       — Коллега? — переспросил он. — По балетной пачке, что ли? Ещё одна ледяная принцесска? — осмотрел меня с ног до головы, задержался на собранных в пучок волосах и фыркнул. — Ну оно и видно.       Я зафиксировал это как точку отсчета с момента, когда я возненавидел дядю Бэка. Вот и познакомились. Образ вежливого гуд боя потёк с меня как мороженое в плюс тридцать два. Нужно было переходить к делу.       — Позовите его, пожалуйста.       — Сам зови, если найдёшь, — мужчина развёл руками. — Он ушёл.       Я нервно выдохнул. Вот, опять. Как всегда. Всё снова идёт не по плану.       — Как это ушёл? — я попытался заглянуть ему за спину (не промелькнет ли там спина Алтына?), но увидел только знакомый портрет девицы с прорисованными сквозь бикини сосками. Кажется, я наконец-то понял, кто был автором этой выходки.       — Вот так вот просто, — пожал плечами бэков дядя. — Я сказал, чтоб свалил — он ушел. Анархист недоделанный, — смачно схаркнул на пол. — Бунтарь сраный, — у меня руки сами по себе в кулаки посжимались от того, какой он гадкий.       — Он же ваш племянник, — я не смог подавить осуждение в голосе.       Мужчина громко выдохнул. С рыком и ещё каплю — с угрозой.       — Послушай, пацан, — склонился ближе; приглушенный запах перегара ударил в нос, заставив задержать дыхание. — Во-первых, эта хата моя, а не его, что бы он там тебе не наплёл. Во вторых, пусть побоится бога и пожалеет мать родную — если встретишь, так и передай. Говнюку в кайф, а она звонит среди ночи в истерике, слёзы глотает, орет, мол, сыночка из дома сбежал, — его голос стал театрально-писклявым, как в убогих пародиях на тнт, — «Ой, миленький все деньги свои забрал, ой! А вдруг не вернётся!» — я молча лицезрел его кривляния и чувствовал отвращение. — Спустя полчаса звонит его батя, говорит: вернётся, куда денется; если этому тупню придет в голову объявиться у тебя, хватай за шкирку щенка — и в такси.       Мудак, подумал я про него. Так ведь нельзя. С семьей собственной — нельзя.       — Почему они поссорились?       — А хрен его знает, — дядя Бэка развел руками. — Пусть срутся, сколько влезет. Я тут причём?       Притом, хотелось ответить мне, что он верил тебе, говна кусок. Я хотел встряхнуть его за шиворот этой дурацкой футболки I❤NY, но сдержался, потому что знал, что сдачи он мне даст такой, что мама не горюй (моё лицо приобрело бы все оттенки фиолетового). Вместо драки я поправил лямки рюкзака и спросил:       — Вы знаете, где он сейчас?       — Куда мне, — он равнодушно пожал плечами. — Где-то на пути в аэропорт.       Ох нет, нет нет нет. Только не надо вот этого вот. Я кинулся по лестнице вниз, параллельно набирая Отабека. Первый звонок прошёл мимо, второй тоже. Выскочив во двор, я набрал его в третий раз и попытался вспомнить самый быстрый маршрут до аэропорта. Ну вот, я бегаю за мальчиком, как в мелодрамах, широкими шагами по клише. Не хватает эффектного ливня и мотивирующей музыки на фоне. Но жизнь не кино, саундтрек в моей — тишина. На улице льёт не сильно — так, накрапывает. Даже зонтик как-то не к месту. Кинематографичности ноль. Только сердитое пыхтение в телефон и пируэты, чтобы обогнуть снежные лужи. С четвертой попытки Бэк всё-таки поднял трубку. Я решил не тратить время на прелюдии.       — Где ты, мать твою, шляешься?       — Автобус жду в аэропорт, — ответил он будничным тоном. — На домодедовской.       — Автобус, да? Ясно. Значит так, Бэк, — я грозно задышал в трубку, параллельно соображая, где здесь ближайшее метро. — Сядь на лавку. Сумку положи на колени. И только попробуй, нахер, двинуться с места, или… — перевёл дыхание. — Или я с тобой больше не разговариваю никогда и ни за что, понял? — молчание. — Ты меня понял?       — Да, — ответил он после небольшой заминки, так тихо, что его заглушал звук машин.       — Вот сядь и сиди прям! — прикрикнул я, различая вдалеке знак метрополитена.       Не день, а безумие по всем параметрам. Для сравнения: стандартная среда. Скажем, прошлая (или позапрошлая, или любая другая среда, которая не сегодня). Я пошёл бы на учебу к первой паре. Сидел бы, пялил в окно, писал конспекты. Потом навернул бы десять км на физре, рассказал бы доклад про день взятия Бастилии на французском. На перерыве сгонял бы за кофе с одногруппниками, на обратном пути они бы закурили за буфетом, а я бы рядом постоял, типа свой. Но вместо студенческих будней я несусь в метро, отключив уведомления в беседе, чтобы староста не доёбывался, куда пропал.       Мои детские угрозы сработали на удивление эффективно. Отабек смирно сидел на скамейке, сложив сумку на колени, и смотрел на дыры в асфальте, переполненные жижей. В его капюшоне постепенно скапливалась вода. Я раскрыл зонт, расписанный парижами и нью-йорками, и закрыл нас так, чтобы любопытные мимокрокодилы не увидели чего лишнего (например, если нам в голову взбредет поцеловаться).       — Привет, — Отабек выглядел мрачным и немного виноватым; в сером дневном свете его разукрашенная рожа выглядела ещё более пугающе. — Может, расскажешь, что с тобой творится?       — Ничего, — мрачно ответил он. — Просто улетаю домой. Тупая была затея.       — Да, так себе экспромт, — согласился я, заставив Алтына ссутулиться ещё сильнее. — Чтоб ты знал, разведение драмы на пустом месте — это мой конёк. Так почему ты себя так ведёшь?       — А как я себя веду? — попытался огрызнуться он.       — Как будто у тебя в голове решения принимает рандом — что сказать и что сделать, — я немного постоял, а потом присел рядышком; маленькие вскрапины дождя разбивались об зонт, размывая панорамы лондона. — Бля, пиздец. Я с тобой поседею до двадцати.       — Класс, — скептично пожал плечами он. — Наконец-то ты начинаешь понимать, каково это — встречаться с тобой, — я насупился.       — Я…       — Проблемный. Ага, понял уже. Я тоже.       Ой, вот как здорово получается. Мы такие классные и мы друг друга полностью заслуживаем.       — Два сапога пара, — Отабек легонько кивнул головой, и я, расслабившись, решил копнуть поглубже. — Почему ты подрался с отчимом?       — Ему не понравилось, что я кинул вуз.       Мда, прикинул я, ситуация — швах, с каждой секундой всё пизже. Столько вопросов, и все нуждаются в ответе. Сектор чтозахрень на барабане.       — Ты кинул вуз, а я узнаю об этом только сейчас?       — Это было вчера, — фыркнул Бэк, шмыгнул и нехотя продолжил. — Отчим разнюхал, а дальше всё, классика — что я не мужчина, а лох, бездарь, — облизнул уголок расквашенной губы. — Я сказал ему, что он животное, и вот… — все его ссадины запульсировали, как сигнальные огни.       — Храбрец, — присвистнул я; он улыбнулся, но тут же скривился от боли в челюсти. — Теперь ты в чужом городе, бездомный. Скоро соревнования, если помнишь.       — Я придумаю что-нибудь, — сказал Бэк без особого оптимизма в голосе. — Найду работу. Может быть, вернусь на старую. Начну готовиться к Гран при. Я даже коньки привёз, — он указал кивком на багаж, — Они были первым, что я схватил, когда уносил ноги, — я с сомнением оценил размеры бэковой клади.       — Тренер твой тоже в спортивной сумке прячется?       Уголки его губ снова дрогнули вверх. Я записал это как свою маленькую победу. Развёл Бэка на улыбку — десять баллов; заставил его смеяться — пятьдесят.       — Мой тренер решил отойти от дел, — у меня округлились глаза. — Ты что, новости не читал?       — Я в последнее время ничего, кроме манги, не читаю, — я быстренько переварил информацию. — Так значит, он слился.       — Не слился, просто отошёл от дел, — с уважением в голосе поправил меня Алтын. — Я знаю одного чела из Тбилиси. Люди говорят, офигенный. Он сейчас в Москве и совсем не против со мной работать — мы созванивались.       — А семья? — я расставлял последние точки над й. — Твой дядя сказал…       Отабек скривился.       — Ты что, говорил с моим дядей? — я угукнул. — Когда?       — Забегал к нему сегодня утром. Думал, ты там. Он назвал меня «принцесской», — как вспомню, плеваться тянет. — Просил передать: побойся бога и мать пожалей. Она там плачет и бесится.       — Она всегда бесится, когда все идет не так, как она придумала. Слышал бы ты её, когда я пошёл на гитару вместо математического кружка… — он что-то представил перед собой и поёжился. — Перебесится. Ты ведь сам мне говорил послать их всех нахуй.       — И ты сбежал из дома. Как умно.       — Учусь у лучших.       — Но не в другую же страну!       — Я не виноват, что мы живём в разных странах.       И это всё. Конец дискуссии. У меня сперло дыхание и подозрительно загорелись уши. Я остался безоружен. Ручка зонтика опасно накренилась вбок в обессиленных ладонях. Бэк осторожно перехватил её поверх моей руки, а потом и вовсе забрал себе. Я поджал губы, борясь со жгучим желанием поцеловать его здесь и сейчас. Злиться дальше было уже невозможно — как я мог быть зол на человека, который видел своё единственное спасение во мне, болезненном, переполненном желчи нытике, находящемся в другой стране, за сотни километров, в нескольких часах полёта. Как я мог отпустить человека, которому был важен?       Я этого даже не заслуживал.       Всё снова становилось просто. В том, что произошло, не было ничего неправильного. Оно просто случилось, а значит, так надо. Это же Бэк, простигосподи. Олицетворение слова судьба.       — Ладно, — тихо сказал я, пялясь на стекающие по поверхности зонта тени капель. — Будь, что будет, — под пристальным взглядом Алтына я порылся в рюкзаке и вытащил кошелек и банковскую карту. — Есть здесь где-нибудь тинькофф?       — Зачем тебе…       — А где ты будешь жить, на вокзале, что ли? — я нашёл банкомат в гугл карте и хмыкнул. — Или ты хочешь вернуться? — Отабек поспешно встал на ноги и повесил сумку через плечо.       — Тебе не обязательно тратить свои деньги.       — А чьи ещё, твои? Почём там нынче рейсы? — он скривился.       Мы добрались до терминала и сняли всё, что было на карте. Тысяч двадцать, не меньше. Я смотрел на хрустящие между пальцев купюры и думал о том, что новый холодильник подождёт (а старый не так уж и плох, пусть у мяса в морозилке запах сырости и на резиновых бортиках лёд накапливается). Я пересчитывал деньги, Бэк смотрел на меня весь такой в шоке. Я сам от себя был в шоке.       Потом я заставил его зайти на авито и найти там квартиру. Через несколько часов мы уже тряслись в холодном автобусе на пути к одному из спальных районов. Хата была маленькая, немного убогая. По сравнению с ней квартира дядюшки Бэка казалась царской палатой. Затхлый запах обоев, серые потолки. Тесные стены, продавленный линолеум, давно не мытые окна с подтёками от дождя. Десятый этаж, под окном — панельки, разъебанные детские площадки и снова панельки с торчащими макушками деревьев. В таком месте даже мышь повесится.       Владелица жилища, тётка в цветном халатике, покрутила в зубах ручку с разжеванным колпачком, попросила расписаться на бумажке, получила бабло и ушла. Когда мы пришли в себя, на улице было темным-темно. Я попытался найти ту грань, когда раннее утро переросло в поздний вечер. Не нашёл. День закончился слишком быстро.       Зала как такового не было — несколько шкафов, новенький телик и кровать вместимостью в пять человек.       — Вот это траходром, — вздохнул я, содрав покрывало в цветочек и скукожившись от неприятного запаха. — Фу. Такое чувство, что в это одеяло заворачивали трупы. Какая гадость, — сидящий на полу Отабек неоднозначно пожал плечами; я вытащил из заднего кармана деньги, оставшиеся от оплаты квартиры, и кинул в него. — Лови.       Он покрутил купюры в руках.       — И что это значит?       — Это значит гони в Ашан и купи новое постельное бельё, — пояснил я, сдирая с матраса драную пожелтевшую простыню. — Если не хочешь вонять ссаными тряпками, — подумал. — И пожрать что-нибудь тоже купи. Хотя постой, я напишу тебе какой-нибудь список.       Алтын ушёл. Пока он ходил, я проветрил все комнаты и немного помыл полы (в унитаз утекло несколько вёдер грязной, как сырая земля, воды). Помыл плиту со столом завалявшимся за мойкой пемолюксом, засунул нос в каждый шкаф, чихая от скопления пыли. Нашёл кучу советской литературы и немножко классики (Гроза Островского, Обломов и Мёртвые души). До нас здесь жил либо никто, либо некто, питающийся пылью с паутиной. Вот он, наш райский уголок на ближайший месяц.       Странно, но я не был разочарован.       После возвращения Бэка я приготовил макароны по-флотски и накрошил простенький салат на закуску. Его взгляд впивался мне в лопатки (что там такого интересного на моей спине, что он оттуда глаз не сводит?).       Наевшись, я решил заняться его лицом, смыл, наконец, все подтёки, натёр мазями синяки и залепил пластырем открытые царапины. Бэк сидел смирно и старательно заглядывал в глаза (мне жутко хотелось спросить, о чём он думает, но уже тогда я догадывался, что не получу развернутого ответа, только очередную загадку). Было в его взгляде что-то печальное, но воодушевлённое. Так дедушка смотрел на иконы, на меня так не смотрел никто. И это натянутое чувство неловкости. Что ты пялишься, смущенно думал я, не от смерти же я тебя спасаю, в самом деле.       За вечер Отабек заметно скис и даже спрятал в ладони лицо. Сердце испуганно ухнуло вниз. Умоляю тебя, промелькнуло в мыслях, умоляю, только не плачь, это так на тебя не похоже.       — Эй, слышь, — я пихнул его ногой, заставив посмотреть на себя, и с облегчением увидел, что его щёки сухие. — Хватит киснуть. Из нас двоих за нытьё отвечаю я, ясно?       — Ясно, — криво усмехнулся Алтын и поскрёб ногтём по облупленной поверхности стола. — А какая роль у меня?       — Похуизм. Тебе должно быть либо норм, либо похуй.       — Ясно, — повторил он, уставился в свои руки и произнес неожиданно серьёзно. — Знаешь, у меня тоже есть чувства, если ты ещё не заметил, — сразу заскрежетало внутри. — Неужели ты правда думаешь, что мне не может быть, не знаю… больно?       — Не думаю, — тихо ответил я. — Я просто… — я хотел сказать, что когда ему больно, мне страшно, но струсил. — В общем, уж лучше тебе будет похуй, чем больно, — он вяло пожал плечами.       Поцелуй его — подсказал сам себе. Быстро склонился над ним, ткнулся губами в губы и чмокнул. Не так, как целует Бэк — не глубоко и вовсе не горячо, а неуклюже и немного по-детски, слегка розовея щеками. Пара секунд — я запомнил вкус кровавой корочки в уголке его рта. Он посмотрел на меня, и я мысленно записал себе новую победу — черная радужка глаз искрилась, как бенгальские огоньки в темноте.       — Это странно, — сказал Отабек немного позже, когда я собирался домой. — Ты ведь добрый, такой хороший и ласковый, — от этих слов стало тепло и горько, потому что неправда. — Хотя почему-то изображаешь из себя озлобленного на весь мир грубияна. Ведёшь себя мерзко…       — Ничего я из себя не изображаю, — цокнул я, нервно дергая молнию на куртке. — Если я помог тебе пару раз, это не значит, что я святая мать тереза. Потому что хочешь ты этого или нет, я мерзкий и озлобленный. Характер такой.       Бэк улыбнулся и покачал головой. Кажется, он был не согласен.