Холодные окна

      18       — Хочу съебать с Земли.       Мне вдруг вспомнился один видос с ютуба, который я посмотрел на днях.       — Есть теория, что на земной оси есть вторая планета, — там был такой корявый дубляж и просто ужасный перевод. — Она всегда прячется за солнцем, так что мы не видим её. Такие вот дела.       — И в чём смысл? — поинтересовался Отабек. Я пожал плечами.       — Ни в чём. Просто вспомнилось       — Пиздец нахуй, — продолжил убиваться Максим. — Всё, сделайте музло погромче, хочу сдохнуть под Квин.       — Так, — вмешался какой-то парень. — Никаких смертей в моём доме, ясно?       Колонка с музыкой взорвалась, как атомная бомба. Барабанные перепонки натянулись. Я сморщился и прочистил уши. Мама, надрывался голос из мощных колонок, мама, я только что убил человека.       Это была вписка, но лайтовая, без наркотиков и всякой безумной херни. Никто не обливался водкой и самоподжогов не совершал (по крайней мере, пока). Меня притащил Отабек… ладно, пиздёж, я сам навязался. Совсем заебался с учебой, очень по нему соскучился и просто хотел позависать где-нибудь вместе. Соврал дедушке, что буду делать проект с одногруппником (ну, вы знаете, этот проект), а сам взял сменную одежду с павербанком и поехал на свою первую в своей жизни вписку. Здесь было десять человек, громкая музыка, сигареты и несколько ящиков пива. Сборная солянка вещей, которые я ненавижу. На столике перед диваном стоял сервиз стакашек, наполненных бухлом до краёв. Я хранил алкогольную девственность, поэтому к выпивке не притронулся.       Ко второму часу ночи Бэк был уже готовый — ходил, пошатываясь, и уползал курить на балкон каждые десять минут, каждый раз — с новым товарищем. Пачка его сигарет опустошалась с поразительной скоростью. О том, сколько говна он закачал в легкие за вечер, оставалось только догадываться; если бы я мог, я бы высосал никотин через рот. Вот так бы схватил за шкирку и высосал.       С самого начала было не особо весело. Ближе к середине мне явилось горькое осознание того, что вписки — это всё-таки для пьяных. Я сидел на продавленном диване по-турецки, ковыряя шнурки, и смотрел в одну точку. Вокруг были сплошь незнакомцы. Они разбежались от меня после получасовой фотосессии с селфи и сейчас не обращали внимания. Говорить было не с кем, и я придумывал планы на завтра. Нужно съездить в колледж, покормить кота и помочь Алтыну установить бойлер в сортире. Горячей воды в его квартире не предвиделось до самого лета, а мне как-то надоело отмываться от спермы в тазу.       — У нас в кладовке целая коробка с петардами, — прошептал пьяный Бэк, расслабленно валяясь рядом; его голос был хрустящим и обкуренным; мы переплелись ногами. Все вокруг были так пьяны, что, думаю, поцелуйся мы прямо при них, они бы закричали «горько!».       — Надеюсь, вы не запустите их прямо здесь, — я зевнул.       — Спать хочешь? Слабак, — небрежно бросил он и забрался рукой в дырку на моих джинсах; я дернулся и свёл колени. — Знаешь, — его голос внезапно оказался ближе и полился в уши как патока, — Тут стопудово есть далёкая пустая комната. Если хочешь, мы можем…       — Замолчи, — смущенно улыбнулся я. — От тебя несёт спиртягой       — Пьянство — не грех, — вздохнул Бэк, устало слез с дивана, прихватил почти пустую пачку сигарет с зажигалкой и, сказав «скоро буду», хлопнул балконной дверью. Пьянство не грех, повторил я про себя и расплылся по тканевой обивке.       Люди сами по себе один большой грех, так что остальное не считается.       Вокруг снова стало как-то тухло. Музыка была громкая, а Максим — громче. Он кричал на свою подругу за то, что она испачкала его помадой, когда полезла целоваться. А помада была классная, фиолетовая с голографическим отливом (было бы неплохо использовать её в выступлении… Гоша вот как-то раз пробовал, и получилось ничё так). В соседнем углу несколько парней обсуждали экзамен по высшей математике. Что-то там про пределы функции и производные. И про то, что препод всех валит, сука. От количества лишней информации хотелось заткнуть уши и кричать.       — Я тоже не люблю такие вписки, — тихо сказала Юля.       — Тогда почему ты здесь? — я подвинулся, чтобы она могла сесть рядом.       — Подружка притащила… — она спохватилась. — Знаешь, я на самом деле не такая. Не тусовщица.       — Ты не выглядишь как тусовщица, — согласился я.       На ней была тоненькая перламутровая маечка и красивое ракушечное ожерелье. С нашей последней встречи золотые волосы стали только длиннее и блестели как шелковые. Рапунцель, чтоб её. Некоторое время мы посидели в уютной тишине. Она взглянула на рябь, расходящуюся по пиву в стаканчиках, и улыбнулась.       — Ты всё ещё не пьёшь?       — Пиво — нет. А всю колу без меня уже выхлебали.       — Там на кухне есть турка и молоко, — вспомнила девушка. — Хочешь… — замялась. — Давай я приготовлю тебе кофе?       Бэка рядом не было, и я решил, что если проводить время с кем-то, то только с ней. Максим затеял игру в бутылочку. Целоваться с кем-то из его компашки я не желал, поэтому слинял в соседнюю комнату. За закрытыми дверями было не так шумно и даже как-то по-своему уютно. Лампово. Юля насыпала в турку молотые зерна, пропитанные сиропом, и поставила на слабый огонь. Какие же эти турки классные. Двадцать первый век, а люди по-прежнему готовят кофе в кастрюльке, разукрашенной как лампа Алладина — ну не чудо ли? Я сидел на столе (потому что стулья утащили в зал) и сонно наблюдал, как у горлышка турки поднимается ароматная пенка.       — Видела пантиновское интервью.       — Правда? — удивился я. — Не думал, что кто-то будет смотреть эту хрень.       — Пол ляма просмотров на ютубе с тобой не согласны, — улыбнулась она. — Тебе с молоком?       — Да, спасибо… — я думал совсем о другом. — Вау, ты правда моя фанатка.       — Какая есть, — неожиданно покраснела она. — А интервью классное.       Да не классное оно было. Пантин решили вклеить меня в рекламную акцию мужских шампуней, сделав парочку прикольных фотографий и залив интервью на канал. Всё прошло по стандартам: что ты любишь, чем вдохновляешься, популярность глазки не колет? хейтеры не мешают? юра, скажи, у тебя есть девушка? юра, скажи, ты гей? юра, юра, юра… я в тот день Бэку весь мозг вынес — какое им дело до моих сексов, я ведь фигурист, а не порноактёр! Алтын возразил: ты достаточно порнографичен в постели. Я обиделся, но все обидки из меня ночью вытрахали.       Юля забралась рядом на стол. Под пристальным взглядом сине-зелёных глаз я отпил от кофе и кивнул: вкусный получился, зараза. Близился рассвет, и небо было уже не таким беспросветно черным. Я задумчиво разглядывал убывающую луну сквозь окно и думал о времени, которое было столь бездарно потрачено в пустую. Так непривычно засиживаться допоздна, особенно в середине недели. Мне бы сделать дз да спатеньки. Очень часто, когда я ложился, Отабек уходил на работу и приходил, когда я просыпался. Я отдавал кровать в его пользование, а вечером всё повторялось. Мы и так не особо много виделись, только по выходным, а тут ещё графики разные.       — Выглядишь уставшим, — будто прочитав мои мысли, сказала Юля. — Тебе бы поспать.       — Именно об этом я сейчас мечтаю, — ответил я, потерев глаза, и, подумав, всё-таки добавил. — Спасибо, — за стенкой раздался ржач. — Сам не знаю, что делаю здесь.       — Да, я тоже, — улыбнулась Юля. — Не стоило мне соглашаться с Варей.       Что за Варя такая, я в душе не ебал, но сочувствующе кивнул.       — А мне с Бэком. Правда, я сам напросился. Думал, будет весело, в итоге щас весело кому угодно, только…       -…не мне. Она хотела накуриться, а я не курю.       — А я не пью       Она улыбнулась.       — Мы слишком похожи!       Нет, подумал я. Совсем не похожи. Я больной и жалкий, а ты принцесса. Надеюсь, в твоей жизни никогда не было так много боли. Своей сущностью Юля была как Кацуки — ее сила была в простоте (и я ей сильно завидовал). В кухонном полусумраке волосы девушки были серебряными. Несколько тоненьких косичек опоясывали голову, как венец.       — У тебя такие прикольные косички, — она замерла. — Как маленькие фенечки.       — Хочешь, тебе тоже заплету?       Она стянула с себя звенящие резиночки с жемчужинами. Не долго думая, я положил голову на Юлины колени. Они были слегка мясистые и мягкие. Так бы и спал на них. Длинные пальцы расчесали мои спутанные волосы (я вспомнил, что мыл голову аж два дня назад, и мне стало перед ней очень стыдно).       Сквозь полудрему я ощутил легкое прикосновение к мочке уха. Робко и мягко, как будто она боялась сделать больно.       — Какая красивая сережка.       Я угукнул. Серёжка скрывала шрам, оставленный кусочком зеркала. Свежая татушка на запястье скрывала шрам от лезвия для бритья. Я умело заметал следы. Если я чего-то не вижу, значит этого нет. И не было.       Когда мы пошли в тату-салон, я протянул руку мастеру и озвучил то, что хочу. Перед тем, как продезинфицировать кожу, мужчина мазнул взглядом по шраму, тяжело вздохнул и принялся за работу. Мне в тот момент почему-то очень хотелось знать, о чём он думал.       — Я сейчас засну.       — Не надо. Давай поиграем в слова, — задумчиво произнесла она. — Одно слово — одна ассоциация. Море.       Теплое, подумал я. Холодное, как у берегов Хельсинки. С камнем, с песком, с галькой. С пологим берегом или с обрывами. Эх, море.       — Мокрое.       — Дождь, — мы как-то целовались под ливнем; было классно.       — Вода.       — Жизнь?       — Отстой.       — Ну Юра! — засмеялась она и игриво шлепнула меня по плечу. — Любовь.       Бэк. Отабек Алтын. Его тепло, и руки, и губы. Его лицо и улыбка. Я вздохнул.       — Отношения       — Девушка.       — Эм, — я приоткрыл слипшиеся глаза и выдал первое, что маячило у меня перед глазами. — Длинные волосы.       На этом моменте Юля сочла игру неинтересной и замолчала. Я слушал уютную тишину, чувствовал копошение в волосах, засыпал. Прошлую ночь я выстоял по-геройски — учил биографии античных философов для зачёта по философии. Гераклит, Демокрит, Платон, Цицерон…       — Юра, ты с кем-то встречаешься?       Я мигом проснулся.       — Что? — и поднялся с её ног рывком. — Нет!       — Ого, вот это взрыв, — рассмеялась она и неуклюже заправила пшеничные прядки за уши. — Успокойся, я просто спросила, а ты уже красный, как креветка.       — Д-ду… — «дура», хотел выпалить я, но сдержался. — Думай, прежде чем спрашивать такие вещи… К чему это ты вообще?       На этот раз покраснела уже она. И мне сразу всё стало ясно.        Внезапно распахнулась дверь. Мы обернулись одновременно. Улыбка на лице Отабека медленно сползла вниз и упала на пол; я вопросительно склонил голову, как бы спрашивая, чего ему здесь надо. Он внимательно посмотрел на меня, потом — на неё, и, наконец, откашлялся:       — Мы идём запускать салюты, — черные глаза впились мне под кожу. — Пойдёшь?       Я как никогда отчетливо понял, что, останься я здесь, тишина между мной и ней станет самой неловкой тишиной в моей жизни.       — Конечно, пойду, — я закатил глаза и, не глядя на Юлю, спрыгнул со стола; по виску ударила косичка. — Должен же кто-то проследить, чтобы ты не запихнул себе петарду в зад.       Огни взрывались в воздухе, золотые и красные, оглушительные. Кроссовки мяли свежую землю с затаенной под ней травой. Был последний день апреля. У меня завтра день рождения. Мне будет восемнадцать. Интересно, как сильно я изменюсь с того дня — откажусь ли от цветных пластырей, от молока и от веры в любовь, заведу ли еженедельник. Проснусь ли я с желтой щетиной на щеках и ёжиком на голове? Фейерверки взрывались, когда левое запястье пронзило болью. Охнув, я схватился за него, в панике разглядывая шрам сквозь чернильные кляксы тату. Ощущения прошли быстро, но гадкое послевкусие осталось. Больно было так, как будто вскрывали заново. По той же траектории. Всё вспыхнуло, как искра, и погасло. Я помассировал руку, разгоняя остатки жжения.       Фантомные боли? Никогда не встречал их прежде.       — Эй, — рука Бэка небрежно опустилась на макушку, отчего я вжал голову в плечи. — Что у тебя на голове?       — Косички, — произнес я таким тоном, как будто это было самой очевидной вещью на свете. — Юля сделала. А что не так?       Он выдохнул через нос. Был бы в мультике, из его ноздрей пошёл бы пар под громкий гудок локомотива. Я знал, о чём он думает, но не хотел это обсуждать, поэтому просто буркнул: «По-моему, мне идёт» и отошёл подальше.       После салютов все вернулись в квартиру и продолжили бухать. Я забрался в освободившееся кресло в углу, закутавшись в Бэкову кожанку. В её карманах лежали две пачки мальборо, одна полупустая, другая целая, зажигалка и жвачка со вкусом бабблгам. Изнутри куртка воняла табаком, но ещё чем-то мягким, вкусным и родным. Я уткнулся носом в кожаный воротник, прикрыл глаза на секунду и, наконец-то, заснул.       Меня разбудила боль в правой ноге и тихое шипение Бэка:       — Отрастил себе копыта, блять.       — Всмсле… — сонно просипел я и понял, что болтаюсь в воздухе прямо в алтыновых руках; он попытался развернуться, и моя нога снова ударилась о дверной косяк; я ойкнул и попытался соскочить. — О, господи. Куда ты меня несёшь?..       — Цыц! — шикнул Бэк и с помощью чуда ввалился в комнату; тут было темно и тихо, а откуда-то из коридоров по-прежнему доносились басы. Бэк был смертельно пьян — он запнулся обо что-то ногой, и я полетел вниз, грубо брякнувшись на чью-то скрипучую кровать.       О нет, подумал я, вспоминая его приставания. Неужели он собирается меня трахать. Прямо здесь трахать. В квартире его друзей.       Однако реальность оказалась учтивее — Алтын выдернул откуда-то одеяло и застиранную подушку-смайлик.       — Будешь спать здесь.       — Мне и там спалось нормально, — смягчившись, я натянул одеяло до груди.       — Будешь спать здесь, — надавил Бэк. — Если не хочешь проснуться от блевотины Макса в лицо.       — Фу, блять, какая мерзость…       Он промолчал, обворачивая меня одеялом, как ребёнка. Я молча позволял укладывать себя и поражался: он так непредсказуем, когда пьян. Как-то раз он, напившись, взял меня прямо на холодном диване; у меня была аллергия на бухло, а ему было похуй, и я трясся под ним, весь в красных пятнах, а потом плакал, и он что-то после этого сказал… вспомнить бы, что именно. Я лениво мотнул головой: зачем углубляться в плохое? Вот он, здесь, такой же пьяный, подтыкает одеялко под бочок и сопит перегаром от усердия. Взгляд у него едет то вниз, то вверх, никак не фиксируется. Это странно, что я нахожу это милым?       — Спокойной ночи, — пролепетал Бэк напоследок, поцеловав меня в лоб.       На улице было светлым-светло от рассвета.

***

      Уже ближе к полудню я стоял в нашей с Отабеком хате и неуверенно рассматривал себя в зеркало, оттягивая пальцами живот. Мне кажется, или…       — Кажется, вчерашняя пицца была лишней, — обескураженно вздохнул я, вспоминая гору из картонных коробок, источающих маслянистый запах сыра.       — Это кожа, придурок, — убито прохрипел Алтын с кровати; он всё ещё отходил от похмелья. — Ты худой как щепка.       — Не нужно было так нажираться.       — Ты съел всего пару кусков, — закатил глаза парень. — У всех людей живот, он, понимаешь, есть. Ой, ладно, иди нахуй, — он вытащил из-под подушки телефон, взглянул на дисплей, потом на меня. — С днём рождения.       — Угу, — буркнул я, не отрываясь от разглядывания себя в зеркало. — Спасибо.       Кровать заскрипела, когда Отабек завозился на ней. Спину опалило его горячее дыхание, вызывающее мурашки на затылке. Тёплая рука провела пальцем вверх по выступающему позвоночнику, потянула за резинку и распустила хвост. Волосы неудобно разлетелись по плечам. После косичек они были немного волнистые. Он ткнулся в них носом и жадно вдохнул.       — Перестань, — я дернул рукой, отгоняя Бэка от себя, как муху, и сделал хвостик заново. — Мы легли сегодня в восемь утра. Какого фига ты вообще проснулся?       — Ты слишком громко себя ненавидел, — он устроился между двух подушек, обтянутых в наволочку в цветочек; притаился, как зверь, наблюдая, как я скрываю лопатки легкой тканью футболки. — Пробежка? Идёшь сжигать жиры или что?       — Если бы, — я вздохнул и поднялся, чтобы влезть в джинсы. — У меня, в отличие от тебя, дела, — я оглянулся на Бэка и понял, что он не слушает; смотрит куда-то сквозь одежду и не слушает. — Спи дальше, умоляю.       Комната была красно-розовой (бордовые шторы фильтровали свет и делали с ним что-то чудесное). Кожа Отабека в нем была малиновой. Он зевнул, зарылся носом в одеяло и повернулся на другой бок; острые лопатки торчали, напрягшись, как два кусочка Эвереста. Моего восемнадцатилетия он ждал сильнее меня. Почему? Не знаю. Наверное, ждал, когда с меня сойдёт клеймо запретного плода, но, если честно, то запретным плодом я никогда не был. Еби кто хочет.       Эта квартира уже была для меня как родная. Потому что я её обживал. Бэку было всё равно — главное, что есть, где жрать и спать. Я эту политику не разделял и постоянно таскал на хату старые пледы, ковры и посуду. Я пытался построить вокруг себя Дом, где бы ни был.       В качестве завтрака накрошил в омлет всё, что было в холодильнике, овощи и мясо. Сделал себе чай со льдом и лимоном.       — Как насчёт отпраздновать? — я аж вздрогнул, так внезапно он объявился за спиной. — Ну, день рождения. Или ты снова будешь праздновать со своим дедом?       — Не знаю, — я пожал плечами и запихнул себе в рот кусок. — Он должен был уехать сегодня. В село, — нужно будет покормить кота. — У него каждую весну синдром фермера.       — Тогда пойдём в ресторан, — его руки забрались под воротник моей футболки и очертили круг; я поежился — что ему там, медом намазано? — Или в кино. Куда хочешь?       — Никуда. Отстань уже, — руки исчезли. — Никаких тортов и ресторанов. Подо мной скоро лёд тресн- ауч, — я согнулся от легкого подзатыльника. — Ещё раз поднимешь на меня руку, и мы расстанемся, — он фыркнул, — Кино это норм идея. Пойдём вечером на Шазам.       — А ещё?       — Ещё сегодня тренировка. Яков обещал не закрывать каток до одиннадцати, так что не проеби, плиз, мы должны усердно готовиться, слышишь?       — Я не понял, — нахмурился Бэк. — Ты мне сегодня дашь или не дашь?       — Держу в интриге, — равнодушно ответил я и толкнул ему тарелку с недоеденным омлетом. — Доешь, мне не хочется.       Он задумчиво запихнул кусочек в рот.       На улице было жарко, непривычно для весны, так легко. Обманчиво казалось, что наступило лето, хотя у меня даже зачёты не все сданы были. Иногда я возвращался домой настолько заёбанным, что всерьёз подумывал о том, чтобы бросить учёбу, как это сделал Отабек, но всё кончалось тем, что я продолжал испытывать себя на прочность.       Сначала я сдал философию, потом вспомнил, что было бы неплохо заглянуть домой и накормить кота. Дедушка должен был уехать ещё утром. Каждую весну его неумолимо тянула туда, в разъебанное село. Пятьдесят домиков, треть поселения померла, треть — разъехалась, а последняя доживает дни. Зачем деду возвращаться туда? У него-то и огорода там толком не было. Даже куриц. Просто дом, втоптанный в землю, зато прочный, как камень, летом там было прохладно, а зимой — тепло. Я тоже там когда-то жил. Возле речки была крутая тарзанка, мы с мальчишками соревновались, кто улетит дальше всех. Как-то раз я сделал сальтуху в воздухе и ебнулся об воду животом. Моим воем можно было отпугивать волков. Волки там, кстати, тоже были, поэтому в лесу мы не гуляли никогда.       На нашей лестничной площадке столпилась куча соседей — кто-то с этажа, а кто-то снизу (их я мало знал, если честно). Ждали они не кого-нибудь, а меня. Налетели, как стервятники, и возмутились, мол, я их топлю.       — Почему сразу я-то? — я попинал носком обуви пол. — Может, кто-нибудь сверху.       — Обошли уже всех, кто сверху, — отмахнулись от меня. — Что же вы за кранами не следите?       Я виновато пожал плечами и зазвенел связкой ключей. Слежу я за кранами, олухи.       — Дедушка, наверное, забыл.       Как только звякнул ключ, где-то за дверью заорал кот. Заткнись ты, пушистый пидорас, раздраженно подумал я, дергая за ручку. Дверь не открывалась. Немного поковыряв ключом в скважине, я додумался проверить вторую — ту, что открывала дверь, когда она была заперта изнутри. Внутри замка что-то тихо щелкнуло. Сработало. Странно это. Мы не использовали его, когда дома никого не было, но в этот раз дедушка побил все рекорды по паранойе.       Всё шло не так, как должно было быть, от этого потели ладони.       Как только дверь приоткрылась, это серое нечто попыталось вырваться наружу.       — Стоять! — я успел подхватить говнюка под живот и затащил его обратно внутрь. Тот яростно забился в руках, как маленький дьявол, изворачиваясь и обкусывая запястья. Лапы у него были мокрые. Пол в квартире покрылся рябью. Где-то в глубине квартиры журчали открытые краны.       Здорово, скептично подумал я, когда вода забилась в кроссовки.       Не пол, а аквариум какой-то. Хоть рыбок разводи.       — Озеро, — буркнул я, осторожно пробираясь вглубь квартиры.       — Это вы у нас ещё не видели, — недовольно проговорил сосед, шагая следом. — Трубы прорвало, что ли?       — Не знаю, — я отпустил кота и распахнул дверь в ванную. — Может, дедушка просто…       Всё потемнело в глазах.       И что-то внутри хрустнуло так, что заболели кости. Потому что дедушка был прямо передо мной. Он лежал в ванной. Всё моё существо сжалось до размеров горошины, а потом резко взорвалось во все стороны, с каждым ударом сердца — раз, два, три — в глазах становилось чернее, и пространство вокруг сужалось до тех пор, пока не остановилось на пустоте. Только вакуум. Я почувствовал, что падаю куда-то вверх, а меня подхватывают под мышки. Удушье пропадает после всплеска воды в лицо. Глаза открываются, и первое, что они видят, это ноги.       Белые-белые ноги сквозь толщу трупной воды.       Нет, отказывалось верить сознание. Нет, это не его ноги. И это — не он.       — Дедушка… — я услышал свой голос издалека и бездумно запустил руки в воду, обхватывая его лицо. Рядом кто-то матерился и стонал, чьи-то грубые ладони настойчиво оттягивали назад или придерживали. — Ты…       Его лицо было белое. Под цвет ванной — или белее. Холодное, как лёд. Я судорожно выдохнул, погружаясь в воду всё глубже, чтобы обнять его за плечи и выдернуть. У него инсульт или инфаркт. Или потеря сознания. Может быть, он просто спит.       — Воды, — тихо прохрипел я, обращаясь неизвестно к кому. — Принесите воды… — из его приоткрытого рта тёк ручеёк, но это было не то; нужна была другая, живая, потому что вода в ванной уже начинала вонять. Нужно было вытащить его оттуда и привести в себя.       — Проклятие, а не квартира, — тихо говорили в коридоре. — Уже который человек по счёту…       — Скорая уже едет, — сказал мне сосед и потянул за плечи.       — Вы можете просто принести воды?! — гаркнул я, вцепившись в тело до боли в пальцах. — Помогите мне вытащить его, кто-нибудь… — я потянул, но дедушка был очень тяжелым и скользил, болтался в ванной как большой склизкий мешок, расплескивая по полу воду. — Нужно сделать… — массаж сердца, искусственное дыхание. — Нужно сделать что-нибудь…       Кто-то перегнулся через меня и вырубил кран. Стало намного тише.       Голова разбухала и вибрировала. Его кожа была другой — нечеловеческой. Мягкой и жесткой, холодной, как железо. Я прислушался, чтобы с ужасом понять, что он не дышит. Нет, так нельзя. Нужно послушать сердце. Я чуть не нырнул лицом в воду, прежде чем меня оттащили («Ты чего вытворяешь, бедный?!»). Стоило подняться, как всё закружилось, как бешеное, потолок вдруг стал таким высоким, а пол был так далеко… Я растерянно покосился вбок, вцепившись в полотенцесушитель.       Вокруг стало неожиданно людно.       В коридоре столпились люди в униформе полиции и санитарной помощи. Кто все эти люди и кто им разрешил войти? Мне не нужно так много, чтобы привести дедушку в чувство. Он плавал в ванной абсолютно голый и какой-то немного вздутый. Когда я взглянул на него, к горлу подступил вязкий ком. Вода, пропитанная запахом разложения, впиталась в руки и лицо, а ещё попала в рот. Всё это казалось таким далёким и чужим… этого не должно было быть.       Где-нибудь там, но не здесь. С кем-то, но не со мной.       Было так больно.       — Так, смотрим на меня, — прозвенел женский голос; я попытался найти его источник, но всё вокруг менялось местами, как в пятнашках. — Смотрим! — на щеки легли чьи-то ладони, направляя. — Мальчик совсем поплыл.       Поплыл. Вода. «Жизнь» — произнёс в голове весёлый голос Юли.       — Помогите ему, пожалуйста, — выговорил я, с недоумением смотря, как в мою вену входит толстая колючая игла. — Дедушке. Помогите.       — Да как тут помочь уже… — пробубнила она себе под нос; я замотал головой.       — Нет, — волосы, вылезшие из хвоста, прилипли к лицу и глазам. — Нет, помогите ему, пожалуйста…       — Ты, конечно, прости, — произнесла она, тушуясь. — Но дед твой всё.       Всё.       Мне стало так плохо, как, казалось бы, быть не могло. Всё — стремительным бегом срыв с глубокого черного обрыва, вдох-выдох, тишина. Всё — что-то ударяется об пол и замирает. Компактные часы на стене в коридоре замерли на семь тридцать один. Это — всё.       — Я не понимаю, — жалобно проговорил я, заглядывая ей в глаза.       — Умер он, — каждое слово вбивало в гроб по гвоздю. — Взрослый парень, не маленький. Должен понимать уже.       Нет, хотелось возразить мне. Я — маленький. Я ребёнок. Я совсем не понимаю смерть. Я задавался вопросом: почему это происходит со мной (как бытие выбирает жертву — того, кто будет страдать всю жизнь?). Почему это всё происходит? Почему?       — Почему? — выдохнул я, падая спиной на стену.       — Не почему, а отчего, — поправила она и хмыкнула. — Сердце, наверное. Сколько деду было, говоришь?       — Я не говорил, — возможно, ей действительно не похуй. — Семьдесят.       — Ну, так это возраст, — многозначительно протянула женщина. — Ничего, отвезём дедулю на вскрытие и выясним. Ну что, грузим? — окликнула она парней, раскладывающих санитарные носилки; один из них разворачивал глянцевый чёрный мешок. Я такие в фильмах видел. В них увозили трупы.       Какое, к черту, вскрытие, поражался я, пока меня вели к выходу из квартиры. Какое вскрытие? вы что, собираетесь его резать? Он ведь может быть жив… Сейчас очнется в скорой помощи и перепугается от количества врачей. Не нужно никого нигде резать.       И уже дальше, когда мне озвучили примерное время смерти, стало ясно, что всё это всерьез. Дедушка умер, его больше нет. Я остался совсем-совсем один. Что-то разбухало в животе, поднималось к горлу и давило на стенки трахеи. Мне давали какие-то лекарства, но они совсем не помогали. Когда санитары выгружали тело, у меня зазвонил телефон. Звонил тренер. Я сбросил. Впоследствии он звонил мне ещё несколько раз, но бросил эту затею к вечеру. Потом звонил уже Бэк, но ему я тоже не ответил. Не знал, что сказать.       До тех пор, пока я не увидел дедушку на морговом столе, я не знал, что люди бывают такими белыми. Без капли живой крови под кожей. Я выпил кофе из больничной кофемашинки, чтобы взбодриться. Потом меня вывернуло наизнанку в туалете, и стало немного лучше. Врач сказал, что мой организм что-то там отталкивает. Вспомнилась вода в ванной, пахнущая не очень свежо. Её ледяные капли, стекающие по локтям в ладони и по носу в рот.       Я был абсолютно пуст; я сглатывал, и внутри раздавалось эхо. Я думал о том, что уже никогда не буду счастливым. Всё так замёрзло, что больше не прорастёт.       Потом ловил флэшбеки. Как люди преображаются, когда они умирают. Мама была не похожа на себя уже спустя пару минут после смерти. Меня заставили поцеловать в лоб папу, когда он лежал в гробу, и у меня на губах остался привкус этой тоналки, которой они закрашивают мертвецов, чтобы они больше походили на спящих. Когда я сидел на стульчике, что-то выдохнуло мне в затылок. Так нервно и холодно. Я испуганно дёрнулся назад, мазнув взглядом по анатомическому плакату, и поёжился.       В коридоре я был один. В его конце стояла стопка гробов. Плиточный пол потрескивал. Жутко. Руки покрывались мурашками.       Я остался совсем один. По жизни. Дедушка был консерватором и гомофобом, но он был хорошим человеком; он любил меня. Он желал мне самого лучшего и делал всё, чтобы я чувствовал себя хорошо. Он был ласков ко мне. По крайней мере, большую часть времени. Чего я ещё мог желать? А сейчас его нет, никого в квартире нет, кроме меня. А может, и меня там скоро не будет. Может, я сам скоро окажусь на разделочном столе.       Я чувствовал, как с меня стекает кожа. Стекает скелет и органы. Ничего не остаётся. Внутри скрежетало и ломалось, эти болтики и механизмы. Мои города рушились, падали мосты, тонули ковчеги, на мою планету летел метеорит. Я остался замерзать в открытом космосе среди обломков собственного мира. Мне, наверное, больше ничто не поможет. Никакой скотч и клей.       Мы смогли восстановить останки Римской Империи, но не возродили её.       После вскрытия выяснилось, что у дедушки отказало сердце. Следов насилия не обнаружили (как будто у них были подозрения, что я мог кокнуть собственного деда). Работник морга подтолкнул мне ещё один бумажный стаканчик эспрессо, к которому я даже не притронулся, и сказал, что мне нужно получить свидетельство о смерти. Упомянул что-то про ритуальные услуги (просунул мне визитку меж пальцев и сказал, что я могу идти домой, сочувствия в его глазах было ноль).       Так я оказался на улице в десять часов вечера под ослепительно-белым фонарём. Всё вокруг покрывалось метровым слоем льда.       Я ждал такси.       Я молча смотрел на мелкие трещинки в асфальте, сквозь которые совсем скоро должна была пробиться трава.       Я слишком драматизирую или жизнь действительно отстой?       В который раз завибрировал телефон. Вытащив его негнущимися пальцами, я со вздохом поднес трубку к уху и принял звонок.       — Дозвонился, — недовольно фыркнул Отабек. — Знаешь, сколько времени?       — Одиннадцатый час где-то, — тихо отозвался я, размышляя, действительно ли у меня изо рта валит пар или это снова игра фантазии.       — Твой день рождения почти закончился. Поход в кино, я так понял, отменяется, — голосом, полным обиды, хмыкнул парень. — А ещё ты проебал тренировку. Знаешь, твои ребята приготовили сюрприз, а ты снова повёл себя как скотина.       Я прикусил губу. То, что было утром, казалось далёким и неважным. Тогда мы ввалились домой после вписки, умылись и завалились спать. Бэк так храпел, что я полчаса дубасил его подушкой. А утром всё было как обычно, разговоры ни о чём, наглые приставания и витающее в воздухе сексуальное напряжение. Сегодня всё ещё мой день рождения. Почему-то от этого больнее всего.       — Бэка, — я разомкнул дрожащие губы. — Бэк, дедушка умер.       На том конце повисла мертвая тишина. Как, наверное, тяжело было переварить сказанное, но он справился за пару секунд.       — Твою мать. Серьёзно?       — Бэк, — повторил я с нажимом, не веря в то, что произношу это уже второй раз за день. — Дедушка умер. Ты меня слышишь?       — Прости, — его голос совсем осип и стал очень слабым и беспомощным. — Мне жаль…       — Да, — бесцветно ответил я. — Спасибо.       — Где ты сейчас?       — В морге.       Он снова проматерился. Послышалось шуршание и стук чего-то обо что-то.       — Скажи мне адрес, я скоро буду.       Но я не хотел, чтобы он приезжал. Я не мог видеть его сейчас. Окажись Бэк рядом, у меня не осталось бы причин быть сильным.       — Не стоит.       — Ты уверен?       — Да, — я сделал круг по пустой автобусной остановке. — Сегодня я останусь дома. Нужно сделать кое-какие дела, так что ложись без меня.       — Хорошо, — неуверенно согласился Алтын. — Эй. Я правда сочувствую.       — Знаю, — белая тойота с лейблом яндекс такси мягко притормозила напротив. — Мне пора.       С момента, когда я сел в автомобиль, всё запоминалось урывками. Ситуациями. Как будто сознание, нуждающееся в перезагрузке, отключалось на несколько минут раз за разом. Дело было в недостатке сна. Или в таблетках. Или в стрессе. Я был настолько травмирован, что с трудом шевелил конечностями, как будто если бы я согнул хотя бы палец, то это взворошило бы всю боль внутри.       Пол в квартире был всё еще мокрый, а кот не выскочил меня встречать.       — Кис-кис, — я устало зашастал по квартире, заглядывая под каждый угол и шурша пакетиком с кошачьим кормом. — Кис-кис-кис. Послушай, Потя, мне сейчас совсем не до пряток.       Поти дома не было. Наверняка он ускользнул через дверь, когда скорая выносила тело. Я в сердцах швырнул корм на пол и схватился за голову. Все было плохо. Всё. Вода попала за плинтус и размочила обои, они набухли и покрылись волдырями. Мебель размокла тоже. Все, что мы с таким трепетом отстраивали целых полгода, было разрушено в одночасье.       Мне хотелось закрыться в ванной и плакать, но туда я зайти не мог. Слишком много всего держали в себе эти четыре кафельные стенки.       Я оттирал полы до часу. Физическая нагрузка ослабляла мысли и позволяла немного передохнуть. Собирал воду с линолеума половой тряпкой, стиснув зубы. Руки и колени подгибались, как если бы на моей спине возвышалась гора. Кости хрустели. Я ломался на материальном уровне. В глазах двоилось.       После уборки я забрался в дедушкину комнату, отрыл в шкафу документы и нашел его паспорт. Это мне ещё пригодится. Потом начал выкидывать вещи. Одежду, белье и старый кнопочный телефон. Каждый из его поношенных джемперов пах старостью и детством. Я отрывал эти воспоминания от сердца и безжалостно бросал в мусорный мешок.       Почему всё это происходит? Почему со мной.       «Всему свое время, и время всякой вещи под небом».       Я впился в эти строчки глазами. Страницы библии дрожали, или это дрожали мои руки. До чего гадкая, отвратительная книжонка. Я сжал её в руках (если бы у библии была шея, я бы её сломал). Всмотрелся в позолоченные буквы на обложке и с силой швырнул в мешок. Со стены, как бы осуждая, пялила глаза Богоматерь.       — Чего уставилась? — всхлипнул я и рывком содрал образ со стены. — Как же я тебя ненавижу… и ублюдка твоего ненавижу, — бумага в руках рвалась с громким хрустом. — Иди к чёрту!       С полок полетели иконы и свечи. Ненавижу, звенело в голове. Ненавижу всё, что вижу. Всё, что чувствую, тоже ненавижу. Я выломал красный уголок и с яростью бросил его в груду мусора. Кровь кипела, щекам было больно от сведенных до зуда скул.       Дедушки больше нет, а мир всё ещё существует. Взяв в руки крохотный молебен, я вгрызся пальцами в его обложку и безжалостно разорвал корешок. По комнате разлетелись молитвы.       Я злился на жизнь и на бога, и на себя, и на то, что всё так, как есть. Злился на родителей за то, что они создали меня, и за то, что они ушли. Почему все бросают меня? или это моя заслуга, что так мне и надо, чтобы я остался один в мире, напрочь лишенном любви?       В мусор летели вещи, книги, кресты и старые вытянутые носки. В мусор летела вся комната. Я разрушал ее с маниакальным упорством. Я хотел, чтобы мир вокруг стал похож на то, что творилось у меня внутри. Чтобы стены видели, как мне больно. В конце концов, я просто замер посреди хаоса и выдохнул. В пальцах вертелась какая-то бумажка. Я порвал её пополам, потом ещё пополам, и эти половинки тоже пополам…       — Ты так и не научился закрывать двери.       Я вздрогнул и обернулся.       — Что ты здесь делаешь? — и стер со лба пот. — Я просил не приходить.       — Да, но ты оставил свои таблетки дома. Так что вот… — в его руках хрустнула синяя упаковка моих успокоительных, я молча проводил её взглядом; Бэк не выдержал. — Брось, Юра. Ты всерьез думал, что я оставлю тебя одного?       Да, Бэк. Прости, но так и думал. Я коротко мотнул головой, не желая отговариваться, и смял ступнёй одну из страничек молебна. Комната выглядела так, как будто по ней пронесся смерч. Бэк встревоженно оглядел ободранные в некоторых местах обои и измельчённые в перхоть заповеди. Прочистил горло.       — Тебе помочь?       Следующие полчаса мы выносили из дома мусор. Разбирали диван и выносили подушки на балкон сушиться. Мы не разговаривали. Я перебирал его слова: ты всерьез думал, что я оставлю тебя одного? Как вовремя он заглянул. Как знал. Для Отабека всегда находилось нужное время. Когда работа была закончена, он вытащил из рюкзака помятый торт, перевязанный шелковой лентой.       На белой глазури красовалась картинка жирного кота с зелеными глазами и разноцветными коньками на лапках. И подпись: «Ты ешь калории, а не калории едят тебя». До чего же мило. Правда. Как жаль, что я был не в состоянии оценить этот прикол по достоинству.       — Ребята приготовили тебе подарок. Это, и ещё вот… — на стол легла маленькая закрытая коробочка. — Это от меня. Там фигня. Можешь не открывать сейчас, если не хочешь.       У меня всё ещё день рождения, вспомнил я, и почувствовал, как в глазах собирается горячая влага. Это несправедливо. Нечестно, чтобы всё было так грустно и плохо. Я решил повременить с алтыновым подарком, потому что знал, что не смогу обрадоваться. Отложил коробочку в сторону и поставил кипятиться воду. Выпил немного таблеток и кое-как расслабился; мне прописали их по индивидуальному рецепту, и это было лучше, чем то, чем меня пичкали в скорой. Натянутые, как провода, нервы, потихоньку теряли напряжение. Мне не хотелось двигаться. Функционировать. Думать.       — Знаешь, — сказал я, разливая нам по чашкам чай. — Он умер сегодня утром. Как раз тогда, когда мы возвращались с тусовки. Знаешь, если бы я не ходил на неё… если бы я был здесь в тот момент…       Руки тряслись от усталости, заливая запястья кипятком.       — Эй, успокойся, — Отабек осторожно отнял у меня заварник. — Я сам, — налил нам обоим, потом погладил по спине и добавил. — Ты знаешь, что это глупо. Ты не говорил бы так, не будь ты на эмоциях.       Я рассеянно закивал. Он был прав. Горячая ладонь на спине имела странный терапевтический эффект.       Мне было плохо, меня вело во все стороны, и я не знал, что делать. Пошлёпал себя по щекам, чтобы прийти в чувство. Ущипнул за предплечье (а вдруг?..). Торт никак не лез в рот. Я подержал на языке розочку из марципана. Желудок мгновенно сократился, и я выплюнул её в ладонь от страха блевануть.       — Тебе нужно поспать, — обеспокоенно говорил Алтын, подталкивая меня в сторону кровати. — Ты не спишь уже третий день.       Третий день, каждый раз — по новой причине. Не раздевая, ему удалось загнать меня в постель. Но спать не получалось. Я лихорадочно сжимал его руку и, кажется, бредил. По обоям расползались водяные пятна, в ванной капала вода. Время от времени мне слышался шлёпающий звук, как будто кто-то забыл вытереть ноги и ритмично вышагивал босыми ногами по коридору. Что, если дедушке надоело купаться и он решил немного пройтись? Заваленный гробами конец коридора. Холодное дыхание в затылок. Алтын лежал рядом на боку, и я боязливо жался к нему.       В эти секунды всё, что окружало нас, было злом. И это меня пугало. Я поделился с Бэком, но он сказал, что это глюки от переутомления. А я отчётливо видел, как из дверного проёма пялились.        «Проклятие, а не квартира, уже который человек по счёту».       — Как же я ненавижу это место, — прошептал я. — Тут столько мёртвых. Я больше не хочу здесь жить, понимаешь? Я… я… — я заговаривался. — Я хочу уехать отсюда. Навсегда. Хочешь… если ты хочешь, то давай переедем снова? — я нёс бред, но, кажется, не осознавал этого.       — Ты… — кажется, он не верил в то, что слышал. — Ты сейчас предлагаешь съехаться? — я закивал. — То есть, насовсем?       — Да, — я не отпускал его руки и, кажется, сжал её только сильнее. — Давай жить вместе?       — Давай, — сразу согласился парень; я мазнул губами по его подбородку.       — Да?       — Да. Будем жить вместе.       Вот ведь беда. Я боялся, что всё потеряно, но он оставлял мне шанс на исцеление. Я думал, что остался один, но, как выяснилось, слишком рано списал со счетов Отабека. Сейчас он был рядом, так близко, как только возможно, и я держал его руку своими двумя. Сжимал, как спасательный круг. От его присутствия слабое тепло в душе разливалось импульсами. Совсем чуть-чуть, но я цеплялся за это чувство, как нищий за копейку. Если Бэк уйдёт, я умру от горя быстрее, чем доберусь до петли.       — Ты ведь не оставишь меня? — спросил я и понял, как же сопливо это звучит; Бэк зашевелился.       — Не оставлю.       — Пообещай.       Он вздохнул.       — Обещаю. Никогда, никогда, никогда.       Бэк был таким лучшим.       Самым хорошим человеком на свете.       Его было мало, чтобы заглушить всю боль (кажется, какая-то частичка меня навсегда останется кровоточащей). Но он всё равно был здесь, он сказал: «Обещаю», сказал «Никогда». Он приехал, когда я не просил. Он помог мне, не спрашивая. Тёплая рука на спине. Тёплая рука на груди. Бэк. Настоящий. Мои чувства к Алтыну разрастались. Они поражали тело, как раковая опухоль. Набухали, как цветочные бутоны. Их было слишком много, чтобы поместиться в моём маленьком сердце, и они были такими сильными, что было сложно дышать. Я боялся заплакать от преизбытка эмоций. Не может человек чувствовать так много всего одновременно.       До самого рассвета я пялился на пятна на обоях. Отабек тихо спал. Я гладил его по руке, разглаживая сморщенные линии жизни. Чувствовал чувства. В конце концов, это достигло таких размеров, что не было смысла скрывать.       Я прошептал это со вздохом облегчения.       — Я люблю тебя.