Холодные окна

      18       Этот сон был как взмах ресниц и длился всего секунду.       Я лежал под крылом у Бэка, дрожа, как раненое животное. Следил за тем, как методично вздымается его грудь. Мне слышались странные звуки. Потом я моргнул — и переместился в утро. Как будто вчерашний день перепрыгнул двадцать четвертый час и продлился на двадцать пятый, двадцать шестой, тридцатый…       Организм нуждался в новом дне. В перезагрузке. Организм нуждался в перекуре.       Вдох, затяжка. Выдох, успокоение.       Но перекура не было. Боль проснулась вместе со мной, безжалостно сдавив рёбра.       За стеной шумела вода. Потребовалось время, чтобы не поддаться панике — на какую-то долю секунды я решил, что вчерашний кошмар зациклился (труп бы снова не вытаскивался и скользил потому что кожа у него как у улитки…). Можно ли считать это психологической травмой или боязнь открытых кранов выветрится через пару дней? Перед глазами маячили утопленники. Я зажмурился, чтобы не видеть их, и открыл глаза только тогда, когда услышал, как хлопнула дверь ванной.       — Ты не спишь?       Надев одежду на еще мокрое тело, Алтын поспешно сушил волосы полотенцем. Сил на ответ не нашлось. Бэк в нём не нуждался.       — Прости, что без спроса, но я был грязный как свинья, — я молча таращился на него. — Может, примешь душ? Говорят, успокаивает.       Я мотнул головой. Боязнь открытых кранов.       Отабек ушёл на кухню и вернулся со вчерашним тортом (он стоял на столе всю ночь и слегка подтаял), сел на пол рядом с кроватью и подцепил кусок ложечкой. Ещё влажные волосы торчали во все стороны, как иглы. От них несло моим шампунем. Я разозлился на себя за отсутствие сил –протянуть бы руку вперёд, чтобы пропустить чёрные пряди между пальцев. Казалось бы, так легко…       — Ты ешь калории, а не они — тебя, — прочёл парень красочную глазурную надпись. — Ешь, — с этими словами он зачерпнул немного сладкой массы и поднёс ко мне. Я осторожно слизнул её языком. Проглотил. Какой же он приторный.       Закрыть глаза, ничего не видеть, не слышать, не чувствовать. Шрам на запястье пульсировал. Я ничего так сильно не хотел, как спать. Закрыть глаза и не проснуться. Милый Бэк, знал бы ты, как мне плохо сейчас… я так много хочу сказать, но могу так мало.       — Я устал… — глаза слипаются. — Так устал думать о плохом. Мне нужна хотя бы одна ебаная секунда, когда моя голова будет пустой, — Алтын слушал с поразительным сочувствием. — Поцелуешь меня?       Он кивнул и наклонился вперёд. Уместил ладонь на моей голове, очертил большим пальцем скулу и медленно прижался губами к губам. Там было немного крема, сладкого до головокружения. Я таял от мысли, что этот человек реален. Из плоти и крови. Поцелуй мог длиться вечно, если бы не необходимость дышать.       — Не хочу вставать. И вообще что-либо делать.       — Не вставай и не делай. Сегодня можно.       — Нет. Нельзя. Он… там… — выдохнул. — Разлагается.       Хотелось лежать в оцепенении.       Когда-то давно я поступил именно так. Той зимой, в самом начале истории, я скрывался под кроватью от собственной боли, зажимал её между подушек и лежал, не шевелясь, чтобы не разбудить. Настоящая зимняя спячка. Ожидание срощенных переломов. Когда мне больно, я всегда мечтаю спрятаться. Вмёрзнуть в льдину или закаменеть, как кости динозавров. И сейчас, спустя три чертовых года, я снова чувствовал себя депрессующим пятнадцатилетним пиздюком. Сузиться бы до размеров горошины и закатиться куда-нибудь в щель.       Как жаль, что я живу в другом времени.       Как жаль, что мне второй день восемнадцать, что мир — другой. Жизнь бежит. Хочешь угнаться — вставай. И беги. Скрепляй раны степлером и поднимайся, если хочется плакать — плачь на бегу, так, чтобы слёзы ветром сдувало. И ни секунды на передышку (а мне была так необходима эта секунда…).       Я подставился под ладонь Бэка, нежно гладящую по голове, и вздохнул. Дедушка лежит в морге и гниёт, а значит не время медлить. Чем быстрее я отпущу его, тем легче будет. Надеюсь. В карманах джинсов всё ещё лежала помятая черная визитка. Алтын прочёл её и сконфуженно отвёл взгляд. Салон ритуальных услуг (и пиксельный гроб на обороте). Ещё вчера ты думал об установке водонагревателя термикс, а сегодня — о похоронах; о том, в каком гробу белый труп будет смотреться краше.       Телефон был забит сотней пропущенных. Я пролистал все входящие — половина была от Бэка, ещё штук десять — от тренера. Последней звонила Мила. Этот звонок был кем-то принят и длился всего полминуты. Я с удивлением взглянул на Алтына.       — Ты что, брал мой телефон?       Он пожал плечами.       — Не хотелось тебя будить, но уж больно она названивала. Я сказал, что ты спишь. Попросил, чтобы не звонили больше, — поковырял ложкой торт и вздохнул. — Они правда беспокоятся о тебе.       — Ты рассказал ей, что произошло?       — Я? Нет, — он провёл пальцем по губам, как бы застёгивая его. — Я не сказал ни слова. Она уже знала.       — Что за бред… — хмыкнул я. — Откуда ей знать?       Потом я зашёл в браузер, и всё встало на свои места. Я побледнел так, что Отабек побежал на кухню. В груди заболело, заворочалось, о господи, блять, иисусе, кончится ли это когда-нибудь… На меня смотрело собственное лицо, развернутое на полный экран. И надпись, настолько звонкая, что её эхо звучало в ушах: ОСИРОТЕВШАЯ ЗВЕЗДА.       Я сел рывком и прошептал:       какого хрена?       На этой фотке я такой счастливый, обнимаю букет с белыми розами одной рукой, дедушку — другой. Хороший был день, вспоминать больно почти физически. Я в страхе застучал пальцами по экрану, переходя по ссылке, и впился взглядом в текст.       — Появилось сегодня утром, — объяснил Отабек, вернувшись с таблетками и водой; я заглотил всё залпом. От прочитанного волосы вставали дыбом, телефон хотелось выбросить. В окно, об стену, куда угодно, лишь бы не видеть этого дерьма… этой правды. Никем, нахрен, не прошеной правды. Так вот, что чувствовал Никифоров, когда его разоблачили.       — Они всё знают, — я в отчаянии пролистал вниз, читая статью по диагонали. — Тут даже фотки есть… — моя одинокая фигура у морга; мой сгорбившийся силуэт возле скорой; в раскрытый кузов машины грузят тело, обёрнутое в черный мешок. — Это… отвратительно. Они что, следили за мной? Высиживали возле дома и… пиздец. Кому в голову придёт таким заниматься?       Скипнув пальцем в самый верх, я отыскал источник и обмер. Вот и всё, доигрался, блин.       — Медуза.       Повисли секунды молчания. Бэк выругался.       — Блять.       — Блять, — повторил я, подтягивая колени к груди. — Блять…       Я даже не знал, что охота уже началась. Медуза тянет ко мне свои щупальца.       У неё они ядовитые и длинные.

***

      А потом я сделал то, что должен был: встал и побежал. Вдогонку сменяющим друг друга событиям. Через несколько дней состоялись похороны. Я перенёс их на удивление спокойно (потому что времени на отдышку не было). Человек было мало: только я и несколько знакомых дедушки, его собутыльник и соседка сверху, с которой он иногда флиртовал. Отабека не было, но я его даже не звал — нахуя ему похороны совершенно незнакомого человека?       Времени не было. На то, чтобы плакать - не было. Время от времени я чувствовал, как внутри расстилается пыль (осыпающийся после землетрясения потолок). Отабек говорил «притормози», но я не мог. Если бы я остановился, то не смог бы продолжить бежать. В какую из сторон мне записывать эту свою черту? В сильную или слабую?       Бэка улетел домой. Вернулся с мотоциклом и двумя чемоданами шмоток — того, что он не успел забрать в прошлый раз. Он обосновался у меня в квартире, так что теперь мы официально жили вместе. Не то, чтобы раньше не жили, но тогда у каждого из нас было по дому. Сейчас Дом был один. Для меня и для него. Бэк ещё пошутил, что следующим шагом будет брак. Я в тот день был уставшим до смерти, но всё равно покраснел как помидор.       Какой брак? Ты дурак или да?       Приближался Гран При, а готовым я не был совсем. Дело было больше в настрое, чем в практике (в ней-то, как раз таки, я был очень даже хорош). Что-то под кожей обтягивало легкие, как полиэтилен, не давало вырваться наружу. Какой-то воздушный пузырь (проткнуть бы). Когда я появился на катке, Яков округлил глаза и постарался выпихнуть меня за двери. На новость о смерти дедушки он отреагировал с неожиданным сочувствием и настоятельно порекомендовал отдохнуть.       Какой отдых, вздохнул я про себя, чиркая по льду коньками. Какой отдых, какие мелочи. Чтобы жить, нужно двигаться. Поэтому я двигался по льду, по не открытой ранее траектории. В плеере, который я стырил у Бэка, играл металл, инди, поп и кантри, всё сразу в рандомном порядке. Я не репетировал хорео к Гран При, а просто… ну, двигался. Кругами, большими и маленькими; зигзагами, острыми и не очень. Разгонялся так, что слетали наушники и заносило на поворотах. Мир вокруг превращался в мрачное размытое пятно. От бесконечных прыжков ломило в ногах.       Это длилось несколько часов. Под конец кровь текла по венам так быстро, что я слышал, как она журчит. Сквозь стеклянный потолок проглядывался немножко грязный закат. Лёд под ногами был сиреневым с розовой крошкой, волосы Виктора были перламутровые. Он смотрел на меня, мечтательно уложив голову на руки. Я покружил ещё немного и поскользил к нему.       — Привет.       — Ты больше не шарахаешься от меня? — слегка удивился он.       Естественно, сказал я про себя, у меня есть беды похуже твоей белобрысой задницы. Я бы озвучил это, но рядом тусовались ребята, а их уши были повернуты к нам как локаторы. Я вздохнул:       — Чего ты хочешь от меня? — и добавил. — Опять.       — Ты куда-то торопишься? — я мотнул головой. — Тогда не так быстро. Переоденься. Встретимся у входа в центр… Что такое, милая? — Мила, наблюдавшая за нами со стороны, громко хмыкнула.       — Я только уточнить. Вы вообще возвращаться собираетесь?       Уже уходя в сторону раздевалок, я слышал его едкое «Ты что, по мне соскучилась?». И её возмущённое «Ну вот ещё!».       Через десять минут я был собранным. Спортивная сумка оттягивала плечо. В худи Бэка можно было потеряться. Он и так большой, а одежду берёт ещё больше. Как итог — рукава до пола и капюшон, в который можно запихнуть двух меня. И такого у него навалом — Алтын закупается в эйчике чуть ли не каждую неделю, только тсс. Никому не нужно знать, что этот дурень такой страстный шопоголик. Это такой же секрет, как и то, что он мне сам свою одежду подсовывает, как будто у него фетиш.       Виктор дожидался меня у лестницы. Весь такой красивый и правильный в этой своей рубашке от диор и джинсах уж не знаю откуда, но тоже от какого-нибудь хилдфигера. Завидев меня, он театрально зачесал светлые локоны назад и робко улыбнулся:       — Ты не против немного прогуляться?       Мне нужно было домой так-то. Выставлять мебель на продажу и готовить жрать. Но я всё равно пошёл. Оказалось, что он сменил тачку. Не знаю, как сейчас, раньше он менял их часто и иногда разрешал порулить в обмен на то, чтобы я спал с ним голый (звучит ужасно, а я даже не искал подвоха). Он отвёз меня в Бинхартс, посадил за столик напротив окна, немного понёс мою сумку, прямо как настоящий джентльмен. От всего этого мне было стрёмно и неловко. Мы не гуляли вместе уже несколько долгих лет. Я уже забыл, каково это — ловить нежные взгляды с другого конца стола.       — Я думал, ты сейчас в Европе, — задумчиво проговорил я, пока официант раскладывал на столике меню; мужчина поморщился.       — Юри не понравилась европейская кухня, — я мысленно закатил глаза; этот идиот совсем не учится на ошибках. — Мне хотелось увидеть тебя. Я знаю, что случилось с твоим… ты понял. Я видел новостные заголовки.       Чпынь. Он поддел свой наманикюренный ноготок под кровавую корочку и нежно сковырнул немного. Я сжал под столом ткань одежды. Нужно было еще тогда понять, что прогулка с Виктором обещает быть отнюдь не развлекательной. Ему всегда от меня что-то надо, даже когда он делает вид, что это на самом деле нужно мне. Не услышав ответа, он поднял глаза и пересёкся со мною взглядами. Я нахмурился ещё сильнее.       Придурок. Кто начинает разговор с обсуждения чьей-то смерти?       Мужчина не выдержал.       — Послушай, мне правда очень-очень жаль. То, что произошло, ужасно, и… — он чуть-чуть растерялся и выдохнул. — У меня сердце разрывается, когда я смотрю на тебя и думаю обо всём этом. Ты не заслужил таких бед. Мне жаль. Правда.       — Хорошо, — это было всё, что я мог ответить. — Спасибо.       — Хочешь кофе? — он приоткрыл меню и пролистал пару блоков. — Он тут отличный.       — Мне не нужны твои подачки.       — Подачки? — Виктор округлил глаза. — Это всего лишь кофе! Вкусный кофе, которым я хочу угостить тебя. Почему я не могу просто сделать тебе приятно?       Ты уже сделал мне приятно. Много-много раз. Я недовольно фыркнул и ткнул в меню наугад, не вчитываясь в описание. Официант принял заказ и скрылся.       — Ты ведь зачем-то меня сюда привёл, — я не глупый. — Знаешь, как я не люблю, когда ты пытаешься быть добрым перед тем, чтобы перейти к делу, — он грустно посмотрел на меня. — У тебя есть пять минут перед тем, как мне принесут этот дурацкий кофе.       — Уложусь в одну, — на стол легла маленькая картонная визитка; я с недоверием покосился на неё.       — Что это? Ещё одна реклама похоронного бюро?       — Боже, нет! Какой ужас…- нахмурился мужчина и пододвинул её поближе. — Это контакты юрфирмы. Можешь проверить сам.       Осторожно, как будто боясь, что она может взорваться, я покрутил картонку между пальцев, заново и заново перечитывая ничего не говорящее имя. Виктор тем временем уже получил свой ванильный милкшейк и следил за моей реакцией, попивая коктейль через трубочку.       — Что думаешь?       — Эм… — я перечитал последний раз и вернул визитку на стол. — Спасибо. Это, конечно, классно, но нахера?       — Юра! — возмутился Виктор. — Фильтруй свою речь, пожалуйста. Дмитрий — настоящий бриллиант в своём деле. Его компания очень помогала мне в мои… не самые лучшие времена, — вот так он теперь называет скандал с Медузой. — Я договорился, так что все юридические и адвокатские услуги для тебя будут предоставлены бесплатно, а они, стоит заметить, недешёвые. Я бы сказал, прилично дорогие.       — Я всё ещё не понимаю, зачем мне это, — передо мною поставили небольшую чашечку кофе со взбитыми сливками и шоколадной крошкой поверх. — Спасибо.       Мужчина улыбнулся. Я поёжился. Он глядел на меня так, как смотрят на беспомощных котят — с умилением, ещё чуточку — с жалостью. Во время нашего общения его глаза искрились живым огоньком (рябь на голубом озере в солнечный полдень). Он глядел, не отрываясь, как будто ему было мало. Это смущало.       — Малыш, — меня передёрнуло от этого слова. — Тебе уже восемнадцать, а ты всё ещё такой ребёнок, — очарованный этим фактом, он снял с трубочки апельсиновую дольку и пососал её. — В этом мире не выжить без помощи юриста. Хочешь купить недвижимость? Найди юриста. Хочешь продать? Найди юриста.       — Я переезжаю, кстати, — мне показалось важным, чтобы он узнал об этом. — Пока что не знаю, куда. Просто не хочу жить в том месте.       — Ну вот, видишь! — он постучал согнутым пальцем по столу. — А ты спрашиваешь, зачем тебе это. Бесплатные услуги риелтора, Юра, — его рука осторожно подвинула визитку поближе. — От такого не отказываются.       — Я тебе не верю, — признался я. — С чего бы тебе мне помогать? Вот так просто?       Понятно, перегнул. У него поджались губы и подозрительно заблестела радужка. Виктор поник разом весь — и эта божественная укладка, и диоровская рубашка, и уголки розовых губ. Мне даже стало как-то совестно, но я себе напомнил — вспомни, что он наделал. Вспомни, где были эти губы. Эти руки, увешанные цацками от пандоры. Вспомни, что он ими творил. Я вспомнил, но не почувствовал былой ненависти. Только теплую волну неизвестно чего.       Блять.       — Знаешь, я ведь не монстр, — опечаленно сказал Виктор, опустошенно уставившись в стол. — Возможно, это благодарность за твою помощь. Возможно, подарок на день рождения. А может, я просто хочу помочь тебе… потому что я люблю тебя, — не верь ему. — Ты мне как сын.       Сыновей не трахают!       — Сыновей не… — передо мной поставили маленькое блюдечко с бисквитным пирожным. — Спасибо. Я не буду это есть. Для фигуры вредно, — я придвинул блюдо к нему. — Ешь сам, ты-то на лёд не собираешься.       Он усмехнулся.       — Кто знает…       — В каком это смысле? — я напряженно выпрямился в кресле. — Только попробуй посмотреть в сторону Олимпиады — она моя.       — На Олимпиаде могут выступать несколько мужчин, не забывай. Малыш.       Я начал потихоньку вскипать.       — Ещё один хренов раз…       — Ого, ты только посмотри, что творится! — не дав мне договорить, Виктор уставился в окно; я повернулся следом.       Под окнами кафе столпилось несколько десятков людей с телефонами; в основном — девушки, попискивающие от возбуждения. За их крашеными-перекрашенными волосами виднелись большие журналистские фотоаппараты. Медуза, подумал я. Безусловно, она. Проиграв в деле с Виктором, они обозлились на меня. Так уж получилось: я им нигде не насолил, просто попался под руку, и вот теперь они полностью перекинулись на меня. Что ни день — то новость. Недавно они поймали меня возле кладбища. То есть, это я поймал их и послал на большой жирный хуй (очень странно, что они не выпустили об этом статью).       У входа в Бинхартс встревоженно бегали официанты. Виктор смотрел на толпу, любуясь, вальяжно откинувшись на спинку кресла. В отличие от меня, он находил подобные столпотворения вдохновляющими. Кажется, мне стоило ему напомнить, почему он попался Медузе — из-за наивности и излишней любви к выпендрежу. Его пустая башка действительно ни о чём не думает.       Он даже большее дитё, чем я.       — Мне это не нравится.       — Разве? — мужчина хотел сострить, но заметил мой недовольный еблет. — Ох. Хорошо, — небрежно вытащив из кармана смятый косарь, он прижал его коктейльным стаканом и поднялся. — Пойдём, я попрошу администратора вывести нас через чёрный ход, иначе они разорвут нас. Я не против побыть в центре внимания, но ты-то достаточно нежный, правда? — его рука легла на моё плечо, утягивая вглубь кофейни.       Я чувствовал её тяжесть и не мог понять, хочу ли, чтобы она исчезла.       Запасной выход вёл в небольшой закоулок с узкими высокими стенами. Задрав голову, можно было увидеть кривой многоугольник с видом на фиолетовое небо. Потихоньку зажигались звезды. Никого не было. Со стороны улицы доносились звуки толпы. Как жалко, что Бэка работает. Рыцарь на чёрном байке мне бы не помешал. Он бы увёз меня в закат, мы бы спрятались в тени деревьев и целовались. Мечтать, говорят, не вредно.       Решив не терять время попусту, я вызвал через телефон такси и накинул капюшон на голову.       — Что, даже не попрощаешься? — слабо улыбнулся Виктор и протянул мне злосчастную визитку. — Возьми всё-таки. Пригодится.       Я сдался. Вздохнул: уговорил. Рука, которой я потянулся, была предательски перехвачена. Я даже охнуть не успел. За какую-то долю секунды мы сделались неприлично близко — он устроил руки на мои плечи, прижав к себе, и впился взглядом в лицо. Я чувствовал его ровное дыхание в свои губы и чувствовал, как нагревается кожа. Пахнет альпийской свежестью. Забавный факт: все своё люксовое шмотьё он стирает Ариэлем из дикси. Вот вам и аристократия. Я хотел думать о чем угодно, кроме его приоткрытых губ.       — Что… ты делаешь? — это прозвучало жалобно.       — За последние три года я толком не видел тебя вблизи, — вполголоса произнёс он, немного ласково и отчасти грустно. — Дай мне, наконец, посмотреть, что с тобой стало, любовь моя.       Господи, Плисецкий, ты можешь не краснеть так очевидно?       Что ты вообще делаешь? Стоишь как истукан.       Оттолкни его, блять.       У него такие красивые глаза. Столько хрустальных жилок. Свет в них преломляется. Поверить не могу, что человек с такими глазами мог оказаться ублюдком. Он разглядывал медленно, словно раздевая — с ресниц до щёк, с щёк до губ, с губ — до шеи. Там, в зрачках, зияла колодезная пропасть. Я вспомнил то чувство, с которым смотрел на него в свои четырнадцать — трепет. Восхищение. Большое, необъятное…       — Нагляделся?       — Нет, — мягко улыбнулся он. — Тобой невозможно наглядеться, ты знаешь?       Я сделал медленный вдох.       — А Кацудон в курсе, что он не единственная твоя любовь?       Он издал короткий смешок. Прохладная, изнеженная кремами рука ласково огладила скулу.       — Юри не в курсе, что любовь бывает разная. Ты ведь понимаешь меня?       Отабек горячий. Горячий, как вулкан, и каждая клеточка его кожи — горячая; когда он рядом, он — батарея. А этот — прохладный, как водяной камень, как стены в пещерах, но где-то там, в глубине, есть тепло. Костёр. Спичка, окруженная льдом. Ты чувствуешь эту искру сквозь толщу прохладной массы. Это подкупает: может быть, тебе удастся до неё добраться, до этой маленькой недоступной искры…       — Нет, — выдохнул я, выпутываясь из его объятий. — Нет, я совсем не понимаю тебя, — смска в телефоне оповестила о приезде такси. — Мне пора.       — Удачи, — услышал я вслед. — Было здорово посидеть, как прежде.       Как прежде.       Я уходил и чувствовал себя хуже некуда. Мерзко. А кончики ушей горели, как сигнальные огни.