Холодные окна

      По утрам Отабек забирался на подоконник, раскрывая створки на полную. Было лето. Воздух вливался в комнату теплый и слегка удушливый. Пахло свежей зеленью. Бэк сидел у окна по-турецки, курил и листал новости вк. В нем было охуительно всё. И скулы, и гусиная кожа на кадыке, и длинные пальцы, мозолистые от гитарных струн. Я валялся на кровати, сжав одеяло между ног, и смотрел.       Любовь это больно. У него в глазах пляшут солнечные лучи, а внутри тебя разрывается сердечная мышца. Об алтыновы ресницы хочется обколоть все пальцы. Пока я тайно любил его, он поворачивался и такой, типа, чё?       А я такой: ничё.       Слезь с подоконника, ты, слон. И окно закрой, дует. А вообще, заебал дымить. Он закатывал глаза и уходил курить в подъезд, а я оставался лежать. И любить его в одиночестве. Так он не услышал бы, как громко по нему тарабанит сердце.       На тренировках Мила бессовестно трындела: палишься, палишься, палишься. Палишься, говорит, в том, как пялишься на его губы. Палишься — щебечет. Как мурочка мурчишь, когда он рядом, весь такой тихий и покорный, сам на себя не похож. Сладуся.       Я не сладуся. Я сирота. У меня по всему телу расчёсы — длинные красные полосы, разодранные до мяса островки. Кровь отпечатывается на футболке во время сна, белая ткань местами пестрит маленькими кровавыми пятнышками. Под ногти забивается кожа. Я внутренне разлагаюсь.       А Бэк — это все, что я имею. Его поддержка заключается в том, что он засыпает и просыпается рядом. Он не умеет готовить, но уговаривает готовить меня — для самого себя же. Это дебильно, но очень трогательно. Иногда мне казалось, что-то Отабек — мое продолжение. Как настоящий соулмейт из аушек. Мне похуй, как это звучит. Я только добрался до возраста, когда любить можно и нужно (да так любить, чтобы фанфики потом писать можно было).       — Лучше брось его, — как-то сказал Виктор.       Мы говорили по телефону. Я валялся на полу, а Бэк — в кресле. Он натирал свою любимую гитару тряпочкой и смотрел чей-то стендап на ютубе, запихнув в уши аирподс. «Брось его». Я ненадолго завис от возмущения.       — На каком это основании, интересно?       — Не нравится мне этот бронзовый мальчик, — фыркнул Никифоров. — Правда, не нравится. У него взгляд убийцы.       Убийцы.       Меня передёрнуло.       — А у твоего Кацудона взгляд переваренного киселя. И что с того?       — Малыш, — устало вздохнул мужчина; ох уж эта его интонация в духе давай я научу тебя как правильно жить. — Не вынуждай меня запрещать тебе встречаться с ним.       — Запрещать? — вот это новости, он что, за меня решать собрался? — А кто ты вообще такой, чтобы что-то мне запрещать?!       Бэк удивлённо оторвался от телефа и вытащил из уха наушник. Спросил: всё нормально? Услышав его голос, мужчина обеспокоенно засопел в трубку.       — Он что, сидит рядом с тобой? У тебя дома?!       Я сбросил вызов.       У него взгляд убийцы, тревожно повторял голос Виктора. Взгляд убийцы. Да с чего он взял? Взгляд убийцы. Глупости какие. В конце концов, как много он знает о Бэке? Всего ничего, да и то — по фоткам в инсте… ещё Алтын как-то раз прописал ему кулаком в нос, но это не считается, ясно? Взгляд убийцы. Дебилизм, да?       Это даже не смешно.

***

      В самолете, летящем в Чикаго, я дал Гоше пятьсот рублей, чтобы он поменялся со мной местами (он сидел рядом с Алтыном, а я — возле мамки с тремя детьми). Бэк уселся прямо у окна. Мы летели, нырнув в грязное грозовое облако. Небо было тёмно-синим и сырым, а плечо Бэка — тёплым. Иллюминаторы покрылись изморозью. Он поделился со мной музыкой. Три часа полета — десятки саундтреков.       Где-то в середине пути, на девяти тысячах километров высоты, мне удалось сделать то, чего не удавалось провернуть неделями: заснуть сладко и без кошмаров. Снилось, что там, подо льдом, трава. Что она якобы давит на него изнутри, прижимается, хочет прорасти. Маленькие белые цветы плющат себя об холод, вмерзают и покрываются узором. Катаясь по такому льду, ты скользишь по цветочному ковру. И запах хороший…       — Юра, — кто-то подергал за плечо.       Я с трудом разлепил глаза. Яков потянул за рукав толстовки, отрывая от отабекова плеча. После меня там осталось крохотное пятнышко слюны.       — Что случилось?       — Ничего. Хватит сидеть в облипку, — проворчал он. — Вы же парни, в конце концов, — я поджал губы, чтобы не выпалить, что мы, вообще-то, уже три года вместе. — Давай попросим принести тебе подушку. Надо?       — Не надо, — буркнул я и попытался уложить себя прямо. Клонило все равно как-то в бок. Бэк сполз по креслу во сне, подложив олимпийку под щеку, и мирно сопел в окошко. Там клубились тучи. Теплые приоткрытые губы подрагивали от слабого дыхания. В такие моменты мне хотелось расцеловать Алтына с головы до пят. Яков прожигал меня взглядом       Если я чмокну Отабека сейчас, самолёт упадёт, а планета перестанет вращаться. Большое мусорное пятно захватит мировой океан, взорвутся все вулканы мира, исчезнет озоновый слой. Земля сгорит, и виноваты в этом будут геи.       В Чикаго было жарко. Лучшие дни для фигурного катания. От горячего асфальта поднималась испарина и воздух ходил ходуном. Листва на деревьях была теплая, а небо такое синее, что я всю голову сломал, пытаясь понять, это озеро отражает небо или же небо — озеро. В автобусное окно задувало. Я поставлял под теплые потоки лицо, слыша, как ветер заворачивает в ушных раковинах торнадо. Бэк удивился:       — Ты, оказывается, ребенок лета.       Ага, и ведь угораздило в Рашке родиться. Я видел новости — в июне выпал снег. Припорошил дедушкину могилу. Свежую ещё.       В отеле поспать не удалось, потому что тренер и Гоша храпели. Не знаю, храплю ли я, даже знать об этом не желаю. Я привык засыпать с Отабеком: поздним вечером, когда все дела вроде как сделаны и на душе что-то вроде умиротворения. За окном сверчки. Под головой — подушка с выбивающимся из наволочки пухом. Под головой — чужое плечо. Под боком — источник тепла, ровное дыхание в затылок. А утром рядом с Бэком пиздецки жарко, от него тепла как от радиатора, поэтому я отпихивал его тушу ногами или вовсе ложился спать на пол. Всё это уже два месяца как бытовуха. Так вот, без Алтына совсем не то. Было плохо, конечности липли друг к другу, одеяло липло к спине, и в этой комнате, наполненной дыханьем и потом, было невыносимо душно, душно душно.       И весь последующий день — душно.       Голова болела. Кто-то сказал, что это потому, не надо было ходить под солнцем без кепки. Я же считал, что умираю в перемотке 1,5х. За минуты перед выходом становится ещё хреновее. Сердце болит на выдохе и темнеет в глазах. Мне недавно исполнилось восемнадцать, и вот, пожалуйста — первые признаки старости. Все эти блестки из милиной косметички — на веках, на щеках, на языке, липнут к горлу и переливаются радугой. Я выпил немного воды, чтобы смягчить вкус горечи, вытер кровь из носа полотенцем и приложился лбом об зеркало. Дыхание осело на стекле. Я нарисовал на нем крохотное сердечко и бессильно затер ладонью. Эти мгновенья перед часом Х, проведённые в тишине перед зеркалом, самая интимная вещь, которую можно было себе позволить.       Смотришь в зеркало и думаешь: ну и кто же ты, маленький, болезненный уродец? Чё ты пялишься на меня так, как будто просишь о быстрой смерти? Откуда так много боли в глазах? Ты золото идёшь получать или на похороны собираешься?       На входе в зал случайно столкнулся с Жан-Жаком. Его поведение сегодня отличалось от обыденного: вместо очередной шутейки он вдруг отвёл взгляд в сторону, а потом и вовсе прошёл мимо, уставившись себе под ноги. Я с охуением проследил за ним.       — Он ни разу не подшутил надо мной или это какой-то другой Жак-Мудак?       — Это ты мудак, — вздохнула Мила. — У него просто есть чувство меры. Все давным-давно знают, что случилось с твоим дедушкой.       — Он умер сто лет назад! — возмутился я. — И вообще, это не повод обращаться со мной как с горным хрусталем. Не надо меня жалеть.       Взгляд Милы стал очень грустным.       — Ты заслуживаешь большего, чем думаешь, — коротко сказала она и пошла.       К чему это она, я совсем не понял. Перед выходом я подошёл к тренеру на всякий случай, поинтересовался, а может ли случиться так, что пройду из жалости? Он сказал: нет, исключено. Это профессиональный спорт, а не школьный кружок по интересам. Судья тебе не подружки.       Внутри костюма было тесно. И душно. Когда меня пустили на лёд, я подумал, что, растай он сейчас, это место превратилось бы в чемпионат по плаванию. Песня была на религиозный лад. Что-то там про Эммануила. Я выступал и вспоминал одно: божественные лики, содранные с песочных в цветочек обоев (вместе с кусками этих самых обоев). Страницы Библии, разлетающиеся, как снежные хлопья. Разрушающая воронка в груди, засасывающая саму себя. Вокруг так много клёвых песен, а я в который раз выбрал ту, которая будет крошить.       В один миг я ощутил мощный толчок в груди. Ком внутри сократился, сводя мышцы в короткой судороге. Я понял, что падаю, но спустя долю секунды всё вернулось на круги своя; ноги встретились со льдом, прыжок прошёл удачно. Из тьмы, застлавшей глаза, показались очертания мира. Всё последующее выступление я думал о том, как это выглядело со стороны. Мила мне потом сказала, как: будто меня поставили на паузу и жахнули электричеством в спину («Мы подумали, что ты щас ебнешься, но ты просто поехал дальше… да всё круто было, не переживай ты так!»).       Она нервничала, так что я сразу понял, что настало время трястись. От страха.       Моё имя устойчиво держалось на первом месте. Его пыталась смести Канада, пыталась Испания, Корея. Отабек как всегда был суперским, но тренер пробурчал, что тому в топ три не попасть. Я хмуро покосился на мужчину. Ему так сильно не нравился Алтын. О том, что мы трахаемся, Яков подозревал наверняка — слишком уж он проницательный. Как-то раз, заехав ко мне домой, тренер столкнулся с Отабеком, курящим на лестничной площадке. Вот цирку-то было. Пришлось потом нагло врать про какие-то там финансовые проблемы и про то, что мы лучшие в мире друзья. Я пиздел про великую дружбу и незаметно запихивал под кровать презервативы.       Настала очередь Японии. Кацудон был… как всегда, Кацудон. Я опустил глаза, чтобы не видеть, как он порхает. При взгляде на его моднявый костюм я начинал ненавидеть себя — за то, что не могу выглядеть так же эффектно. Он ведь такой красивый из себя, сексуальный, фигуристый, но скромный. Как отличница с телом модели «плейбой». Аж жаба душит.       И вот Кацуки делает завершающее «вуаля!» движение, шаркает лезвием об лёд. За его спиной серебрится снежная крошка. Чёрные волосы щекочут розовые хрящики ушей. В его раскосых глазах умещается весь Млечный путь от и до. Я готов умереть на месте.       Я сползаю на второе место.       Лёд задребезжал, небо рухнуло, Гоша изобразил фейспалм. Тренер схватился за голову. Я сжал в руках ткань штанины, чтобы вытереть об них пот и дрожь. Всего за одну секунду я успел потерять две вещи: веру в себя и новую квартиру. Не знаю, что важнее, выбирайте сами. Виктор обнимал япошку на другом конце льда. У меня дрожала челюсть. Я хотел впиться зубами в Бэково плечо и орать, орать, орать в него что есть мочи до тех пор, пока не охрипнет горло.       — Это конец, — сокрушенно сказал я, пережимая трясущиеся пальцы.       Мила закатила глаза.       — Ничего не конец. Это всего лишь проигрыш, блин.       — Нет, это конец! — вспыхнул я и пулей вылетел из зала.       Требовалась пара секунд наедине. Но Отабек поймал меня в коридоре — схватил за рукав костюма и мягко затормозил. Он застыл на четвёртом месте и сейчас улыбался, как ни в чём не бывало. Четвертое место, вы можете себе такое представить? Четвёртое! Неужели ему было не больно? На его месте я бы снял правый конёк и вскрыл себе лезвием горло. Но Бэк был так спокоен, что это выводило из себя.       Парень взял меня за руку и ласково произнёс:       — Знаешь, тот, кто не проигрывает, не знает настоящего вкуса победы.       — Оставь эти тупые оправдания для себя! — выпалил я, и понял, что совершил ошибку — Алтын резко сменился в лице, повернулся и стремительно пошёл обратно; я засеменил следом. — Стой! Прости, прости, прости простипрости. Я не хотел.       — Да ничего, — равнодушно хмыкнул он, не оборачиваясь. — Это просто типичный ты. Я не в обиде.       — Тогда почему ты уходишь?!       — Не хочу на тебя орать! — гаркнул Бэк и хлопнул железной дверью.       Это было фиаско. Фиаско, братан.       Я пытался, как мог, но в итоге всё равно всё разрушил. В этом мире не осталось ни одной вещи, в которой бы я не облажался.       Мне пришлось встать на пьедестал. Фотки ради.       Разница между первым и вторым местом — не пара сантиметров. Это километры. Пропасть. Задрав голову кверху, можно было различить физиономию Кацудона (как там, наверху, погодка?). Я мельком взглянул на него и уловил быстрое движение чёрных глаз — Юри резко отвел взгляд, но, клянусь, я успел разглядеть в нём жалость. Кацуки жаль меня. Вот позор. Уж лучше бы это была ненависть. Пренебрежение, безразличие, насмешка — что угодно, кроме жалости! Мне хотелось столкнуть его с пьедестала и разбить приплюснутый нос об лёд.       Нет ничего хуже того, чтобы выглядеть жалко. Я не жалкий. Я не жалкий. Я не…       В глазах скопилась непрошенная влага, и я задрал голову, чтобы слезы вкатились обратно (как в той книжке из школьной программы за четвертый класс). Глазные яблоки жгло. Бил белый свет — такой яркий, что он не помещался в зрачках и прожигал сетчатку.       Мне всучили серебряную медаль и цветы. Нахуя мне эти плюшки, сокрушался я. Нахуя мне этот вонючий веник? Эта тупая серебряшка — нахуя? Нахуя, если я хочу оказаться там, в середине, над гордой цифрой один? Я искал глазами Бэка, а он даже не смотрел на меня. Всё отстой.       Во время интервью мне пришлось уйти. Бесцельное плутание по коридорам как ритуал — повторяется каждый раз. В туалетах было занято; люди слонялись из помещения в помещение и провожали странными взглядами повсюду. В конце концов мне удалось найти уединение на лестнице последнего этажа. Тяжелая громоздкая дверь вела на крышу. Она была плотно закрыта. Я подёргал за ручку, понимая, что прыжок с высоты откладывается, и бессильно сполз вниз.       Там, на грязной лестнице из белой в крапинку плитки, мне удалось наконец-то сесть, подтянув к себе коленки, тяжело вздохнуть, досчитать до десяти и расплакаться. Эти слёзы были как гроза спустя долгой засухи — такие же долгожданные и несущие облегчение.       Пусть Бэк как угодно говорит, что я соткан из золота. Пусть Виктор ноги мои целует и приговаривает, что они могут скользить, не касаясь. Да что там, пусть весь мир вопит о том, какой растакой, какой талантливый. Пусть. Они просто многого не знают. Я думаю, я — неудачник. Думаю, жизнь — отстой. Я считаю, мир несправедлив. И мне себя жалко. Я всегда думал, сильные люди не заслуживают жалости. Стало быть, я слабак. И заслуживаю всего самого плохого. Не хочу заслуживать, но заслуживаю.       — Слабак, — прошептал я сам себе и забрался руками под костюм. Нащупал зудящий участок кожи под лопаткой и с силой поцарапал ногтями, сковырнув какую-то корочку.       Слезы были горячие и шли водопадом. Я слизывал их языком и утирал плечом.       Я думал о дедушке, о Бэке и о себе. О том, почему все те идеалы, которые я преследовал, либо оказались ложными, либо перестали иметь значение. И о том, почему мне так важно быть во всем идеальным. О том, почему не получается. Во всех своих бедах виноват только я, во всём плохом в принципе — виноват. Я всё ещё сам себе проблема. И я не знаю, как её решить. Пока что не вижу выхода легче, чем самоубийство.       Я бы не хотел, чтобы меня нашли. Мне даже не хотелось, чтобы кто-то меня успокаивал. Это было чем-то таким, что принесёт умиротворение. Что-то, что нужно просто пережить. Я просидел на лестнице около десяти минут, тихо шмыгая в колени, потом сбегал в толкан, смыл тоналку вместе со слезами, умылся и вышел как ни в чём ни бывало.       — Тебя искал ESPN, — недовольно сказал Гоша, переобуваясь. — Класс, минус одна статья. Неужели нельзя было засунуть свои истерики поглубже в жопу и в кои-то веки нормально, по-человечески… — он поднял лицо и взглянул мне в глаза; одёрнул себя и нахмурился. — Тренер хочет тебе что-то сказать.       Яков полчаса выносил мне мозг про то, какой я плохой. Происходило это методом обратной связи: ты, Юра, конечно, класс, но. Но ты — тряпка. Но ты больной, безответственный обкурыш с грацией мертвой балерины. Ты всех нас подставил. Так и сказал. Я молча кивал: я знаю всё это, и даже больше. Никто не сможет обозвать меня так обидно, как я сам себя обзываю.       Бэк уехал со своими, не сказав мне ни слова. По пути в отель я не выдержал и, вытащив телефон, набрал:       «Прости меня»       Он не ответил. Даже не прочёл. Я ходил в прострации весь день, и только поздней ночью, когда Яков и Гоша захрапели на соседних койках, телефон вдруг завибрировал.       «Я же сказал что не в обиде»       Я покусал губы. Как жаль, что сообщения не передают интонации.       «Мы же всё ещё вместе?»       «Ты тупой, конечно да»       Вдох выдох. Пальцы зависли у клавиатуры, не зная, что ответить. Больше всего на свете я хотел увидеться и целоваться, и гладить друг друга, забыв обо всём плохом. Короче, заниматься любовью.       «Мы можем встретиться?»       «Наверное, — писал Отабек. — В моём номере ребята»       «Тоже, — я взглянул на вздымающееся от храпа тело Гоши и вздохнул; нет, если мы трахнемся прямо здесь, кто-нибудь из них точно проснётся. — Выйди к лифту в коридоре на 3 этаже»       Вышел он в майке и шортах — здесь даже ночью было пекло полное. Я неуверенно взглянул на него и сделал самый грустный на свете, самый умоляющий взгляд.       — Ты правда меня простил?       — Хватит постоянно спрашивать, — цокнул Отабек. — Я и не обижался.       — Обижался. Ты закричал на меня, — под недовольное фырканье я потянул парня к себе за майку и с трепетом поцеловал в губы. — Прости ещё раз. У меня иногда бывает.       Вместо нормального ответа он обхватил меня за шею и несдержанно продолжил поцелуй. Вцепился, как будто боялся отпускать. Ну вот да, примерно за этим я и пришёл. Так мы и стояли, на самом виду, возле лифта в маленьком четырехзвездочном чикагском отеле. Стояли и целовались, в смятении хватая друг друга за плечи и одежду. Набухающий стояк в его шортах я расценил как прощение.       — Знаешь, — горячо прошептал он мне в губы. — Я не против секса в общественном туалете.       — Ты ужасный, — улыбнулся я и резко отпрыгнул назад, услышав, как зашевелились тросы лифта. — У тебя есть с собой что-нибудь? — он помотал головой. — Тогда о каком сексе речь?       Мы спустились на ресепшн. Несмотря на одиннадцатый час, там было людно. Чуваки из разных сборных повылезали из комнат и смешивали свои языки, болтая о всяком. Девушка за главной стойкой оторвалась от своих важных дел и подняла на меня глаза.       — Чем я могу помочь, мистер Плисецкий? — произнесла она мягким услужливым тоном.       Я сначала удивился, откуда она помнит моё имя, а потом вспомнил: там куча баннеров с моей отретушированной рожей, даже на входе в отель. Они мне там всё закрасили, даже веснушки. Даже едва заметный шрамик на ухе и прокол от сережки.       — Мне нужно снять номер, — я слегка наклонился вперед, чтобы разговор был приватным. — Ну, знаете, одноместный, — Бэк стоял в сторонке и с излишним интересом рассматривал огромную картину с гигантскими подсолнухами вангога. — Однокроватный, — уточнил я на всякий случай.       — Вас не устраивает ваш нынешний номер? — она зашелестела бумагами. — Вы можете озвучить все жалобы в заполненной форме или на нашем сайте…       — Номер нормальный, — убедил её я. — Мне просто нужно снять другой. Одноместный.       — Заселение в свободные комнаты проходит с полудня до трёх.       — Нет, — сказал я, чувствуя себя полным придурком и невежей. — Мне нужен номер. Сейчас. Я доплачу, если надо.       В итоге она поклацала ноготочками и отыскала свободный номер где-то в другом крыле отеля. Номер был вип, разумеется, и доплачивать пришлось ого сколько. А все ради того, чтобы сделать то, что мы с Бэком могли сделать в любой удобный момент в любой день у себя Дома. Замечательно.       Номер был маленький, но стильный. Зашторенные окна, узенькая кровать и ванная в закутке. И клевые гели для душа, которые Отабек сразу запихнул себе в карман.       — Впервые плачу сто баксов за маленькую каморку для потрахаться, — озадаченно пробормотал я, — проходя внутрь. — Ты будешь мне должен…       Внезапно погас весь свет. В глаза ударила тьма. Я испуганно дёрнулся назад и встретился ладонями со стеной. Вокруг было абсолютное ничего, я с опаской перебрал ногами, боясь нащупать пустоту под ступнями.       — Бэк, — тихо позвал я, вытягивая руки вперёд. — Бэк, включи свет.       — Зачем? — раздался голос прямо возле уха, отчего я отшатнулся назад и напоролся на комод, что-то с грохотом упало на пол. — Эй, эй… — успокаивающее забормотал парень, находя меня руками и возвращая к себе. — Это всего лишь темнота.       — Мне не нравится темнота, — с акцентом процедил я и зашарил рукой по стене, выискивая включатель. — Включи обратно. Я, блять, ничего не вижу.       — Ты видишь меня? Он стоял где-то передо мной. Вглядевшись в беспроглядную тьму, я различил мягкий блеск чёрных глаз и почувствовал дыхание, опаляющее шею. Там, под челюстью, где он коснулся губами, загорелись нервы. Я невольно подался вперёд, стискивая его за руки и пытаясь найти поцелуй. Нашёл. Он длился так долго, что в голове загудело от недостатка воздуха.       — Подними руки, — негромко сказал Бэк. Я послушно подчинился и зажмурился, чувствуя, как футболка слезает через верх. Голые плечи обдувало теплым. На грудь легла горячая ладонь — я попятился, ненарочно сбегая от этого обжигающего прикосновения. Парень поймал меня обратно и погладил бока. Чувство такое, словно в бэковых руках было моё сердце и легкие. Так умело у него получалось контролировать сердцебиение с дыханием. Ноги стоять отказывались.       Темнота давила на веки. Что там, внутри неё? Сколько ужасов прячет в себе эта грязная черная субстанция? Это не давало сосредоточиться, звенело тревожным колокольчиком. Чтобы заглушить его, я попробовал спрятаться в чужих руках, вжимаясь в Бэка со всей дури. От его запаха можно было сойти с ума. Раскаленные пальцы чертят на лопатках узоры, вызывая дрожь. Мы обжимались у стенки возле ебнувшейся на пол статуэтки кисы, как какие-то девятиклашки. Ловили друг друга языком и обменивались сиплыми вздохами.       Потом я очутился на кровати. Она была тесная и узкая, голова упиралась в изголовье, а колени тёрлись об стену. Поцелуи сыпались со всех сторон. Целовал Бэк как, как будто я был минимум байком его мечты за два миллиона рублей. Держал меня руками нежно, почти невесомо, слюнявил соски, с усердием обводя языком. Я молча переносил это безумие. Стены здесь наверняка очень тонкие. Задыхаясь от коротких вспышек удовольствия, я зажмурился, вплел пальцы в его волосы и тихонько заскулил, с силой закусив губу.       — Ты такой милашка, — сказал Отабек, и я загорелся.       — Перестань, — и на всякий случай спрятал лицо за подушкой; он терпеливо отобрал её у меня и подложил под голову.       — Милашка, — от этого слова у меня разрывалось сердце; прекрати, если не хочешь, чтобы я помер прямо сейчас, — Маленький, хрупкий милашка, — я захныкал; Алтын повёл носом вдоль ключиц, вдыхая аромат, и прохрипел. — Хочу тебя сожрать.       Это прозвучало так забавно, что я не смог сдержать смешок. Потёрся об него и выгнул шею. Он начал свой ужин с неё. Мягко обкусал со всех сторон, как кусочек фруктового льда, и двинулся дальше. Тем ниже, тем теснее становилось белье. Оттягивая губами кожу с живота, он щекотно дунул в пупок, схватился губами за резинку трусов, и я чуть ебу не дал, когда почувствовал его дыхание там.       — Стой! — я схватил его за уши и силой оторвал от члена. — Что ты делаешь?!       — Разве не очевидно? — Бэк выгнул бровь, и я пискнул, когда он сжал хуй в руке. — Хочу отсосать.       — Какой сосать? — сгорая от стыда, пробормотал я. — Тебе этим ртом ещё со мной сосаться.       Он вдруг рассмеялся, и мне стало так тепло. В темноте было слабо видно его улыбку, но я мог слышать тихий смех и обрывистое дыхание, перемешанное с возбуждением. Это невыносимо. Всё ещё сжимая его за уши, я потянул Алтына к себе, засасывая по самое не могу. От такого поцелуя он рушился, как руины — руки ломались в локтях и обвисали плечи. Наши животы соприкасались, поджимаясь от сладкой судороги.       Он целовал мне плечи, пока я отдрачивал нам двоим, цеплялся языком за разодранную кожу и шептал, что за хуйню я с собой творю, пока он не видит. Ответить было нечем. Сложно думать о душевных терзаниях, когда два члена в одной руке трутся друг об друга и сочатся.       Мы играли друг с другом несколько часов. Потом Бэк ушёл курить. Я повалялся немного, пытаясь собраться с мыслями, закутался в клетчатый плед и вылез на балкон. С высоты восьмого этажа открывался небольшой вид на озеро. Небо было всё в звездах. У нас такого не найдёшь. Больше всего звёзд — у Кацудона в глазах. Я подумал о нём и немного взбесился. Потом вспомнил, что за день сегодня был, и взбесился ещё сильнее.       В руках у Отабека тлела сигарета.       Я… короче, я не знаю, что мною двигало, окей?       — Дашь мне одну? — он посмотрел на меня так, как будто я сказал, что я гетеро.       — Ты же не куришь.       — Ну да, — пожал плечами. — Наверное, мне уже похуй. Не думаю, что доживу до тридцати.       — Не говори так, — расстроился Отабек; вытащил из пачки сигарету и перед тем, как отдать, конкретно так завис, будто решая про себя какую-то очень сложную дилемму. Я даже слышал, как у него в голове крутились шестерёнки.       В конце концов сигарета оказалась у меня между пальцев. Бэк подпалил её кончик зажигалкой и, затаив дыхание, смотрел, как я подношу её ко рту. Смотрел так, как будто вот ещё чуть-чуть — и случится ядерный взрыв. Как и ожидалось, на вкус этот дым — дерьмище. Я случайно проглотил его и закашлялся. Голос в голове осуждающе зашептал: Юра, ты не прав. И всё же какая-то часть меня начала гнить, и мне это понравилось.       — Ну как тебе? — настороженно поинтересовался Отабек, когда я выкинул бычок в пепельницу.       — На вкус как говно, — вымученно усмехнулся я. — Дай ещё.       — Юра, — уже всерьёз забеспокоился он. — Ты же пристрастишься.       — А ты уже, ну и чё?       Он повертел в руках вторую. На этот раз думал долго. И всё же всучил её мне. Я вдохнул и снова закашлялся. Ну гадость же. Зато лёгкие горели адским пламенем, и расчёсы на теле пульсировали, и старые шрамы тоже. Я думал о том, что мне всё равно терять нечего. Я берёг себя столько лет и всё равно оброс сотней болячек.       Думал, что, возможно, мне стоит послать себя нахуй и встать на путь саморазрушения.