Холодные окна

      Завтра, по традиции, было только хуже.       Вернувшись в Москву, мы занялись херней, которой было не избежать ни одному Реально Взрослому Человеку — мы сели за бумаги. Бумаги, бумаги, сотни бумаг. Бумаги в папках, сложенных в другие папки. Бумаги, разбросанные по шкафам квартиры. Банковские счета, которые мы с Отабеком пытались сложить на калькуляторе, чтобы наскрести на переезд. Выписки, прописки, свидетельства. Буквы рябили в глазах и вызвали мигрень. Я нихуя не понимал, что делать, и тупо гуглил: что делать, если нужно переписать квартиру?       Покупка квартиры документы список.       Оценить стоимость квартиры критерии.       Почему этому не учат в школе?       Денег оказалось до обидного мало (всё из-за меня, из-за никчёмной серебряной медали, я виноват, я знаю). Я продал на авито все свои ништяки вплоть до любимой приставки, но этого не было достаточно. С горя бросив затею с покупкой, мы решили съехать в нашу однушку, которую дед сдавал квартирантам. Типа, реально, а что нам ещё, кроме однушки, надо? Моя семья мала — в ней только я и Отабек. Мы спим в одной кровати, храним одежду в одном шкафу, едим за одним столом и моемся под одним краном.       И Алтын такой: ок, давай признаем, ни у одного из нас нет опыта в таких делах. Мы нубы. А я ему: спокойно, Бэка. И жестом фокусника кладу на стол визитку с контактами риэлтора. Выслушиваю длинную лекцию о том, почему мне не стоило принимать этот подарок. Он мне полчаса, как маленькому, выговаривает: не бери ничего из рук этого злого дяди! Смотрит цены на юриста, они затыкают ему рот. Дальше он молчит. Лишь сердито сопит изредка.       На улице сентябрь, батареи холодные. В воздухе пахнет сыростью, обои почему-то отклеиваются, я их ебошу обратно на клей-карандаш. Ночью Бэк на сменах, днём на катке или в музыкалке. По коридору кто-то ходит. То ли цокает коготками, как кот, то ли шлепает босыми пятками. Я курю парламент, не вылезая из кровати, учусь делать дымные кольца. На учебу не хожу, только на курсы — по английскому, французскому и китайскому. Прислушиваюсь к тому, как громыхает лифт в подъезде — вверх, вниз, вверх, вниз. Вниз — так, как будто падает. Вверх — так, как будто упадёт вот-вот. Лёгкие разъедает никотин, внутри них — пожар похлеще австралийского. Ощущение, точно проглотил бычок (он перекатывается в альвеолах и оставляет крохотные ожоги).       Мила, стоящая рядом на катке, вдруг вздрогнула:       — Чёт ты зачастил с жвачками, — хмыкнула она; быстро наклонилась к моей шее и сделала глубокий вдох. — Ты куришь.       Это был не вопрос, а утверждение. Я кивнул. Смысл что-то скрывать, если эта ведьма уже всё про тебя пронюхала? В прямом смысле причём. Вечером мы ждали автобус, и она проговорила: знаешь, мне что-то не нравится Отабек. Подозрительный, говорит, он. Как появился однажды — и с тобой сразу стала твориться дичь какая-то. Ты влюблен в него до искр в глазах, хотя он такой себе. Посредственный. Хулиган. Вон, даже на курение подсадил, а ты ведь слыл отбитым зожником. Я не хотел завязывать спор и просто смотрел на табло, отсчитывая минуты до приезда автобуса.       Количество пачек в неделю увеличивается, количество сна сокращается. Что ни ночь, то бессонница, а если сон, то кошмар. Ванная, вымазанная в крови, и добрая мама, разодетая в окровавленный халатик, поправляет золотистый хвост и бормочет: слезь с ванной и не мешай купаться дедушке. Дедушка плавает в холодной воде кверху брюхом. Матушка качает головой и говорит, мол, давай к нам. Мы все тебя ждём.       Я просыпался среди ночи в страхе, что умираю. Кидало в холод, кидало в жар. Сердце колотилось быстро и было нечем дышать. Стены сжимали грудь — комната, без того маленькая, пыталась выплюнуть меня наружу. Рожи, затаившиеся в темноте дверного проёма, осторожно отползали вглубь, когда я в спешке бил кулаком по включателю. Отабек угрюмо щурился на свет, пока я бегал искать снотворное. Полчаса разговоров у открытого окна, поход в круглосуточный магаз за сырками. После — новые попытки уснуть, только с теплой рукой наперевес.       Бэк впитывал мои страхи как губка вместо того, чтобы рассеивать их по воздуху. Когда я выдыхал боль, он глотал её вдохом. И ходил напряженный, как струна. Потом выплескивал всё это куда-нибудь. В музыку, в лёд, в постель. В выпивку, в сигареты, в пробежку. В полёт по шоссе на мотоцикле.       Лежишь ночью и чувствуешь, как он очерчивает пальцами порезы, полученные как бы невзначай. Я старался, чтобы они выглядели рандомными, но Отабек всегда находил в них порядок, прижимался лбом и зависал так ненадолго. Я творил со своим телом всё, что приходило в голову, точно сорвавшись с цепи. Штриховал канцелярским ножом по коже. Кровь на ватных дисках пенилась и расползалась кляксами. Я торчал в ванной по полчаса и чиркал острием по коленям, вырисовывая траектории танца. Чирк — аксель, чирк — тройной, чирк чирк чирк.       Всё это — не выплеск эмоций. Это, как бы, ритуал. Осознанный и организованный. Не то, чтобы больно — необычно. И, наверное, приятно.       Бэк смотрел на это и был просто в ахуе.       — Зачем ты это делаешь? — злился он, сидя на корточках и обрабатывая глубокий порез на ребре; его верными помощниками были аш два о два и пантенол. — Хотя бы одна логическая причина, почему.       — Не знаю, — я втянул в себя сок через трубочку и с любопытством посмотрел в окно. — То есть, знаю, но объяснить не могу. Хорошо, если ты не понимаешь меня.       Хорошо, что тебе такое даже в голову не приходит. И очень даже хорошо, что ты в ахуе. С таких вещей нужно быть в ахуе, потому что это ненормально. Чтобы думать, как я, тебе нужно прожить мою жизнь с первого дня рождения. Тебе нужно, для начала, быть мной. Искренне не желаю тебе такой участи. После таких мыслей мне казалось, что я выебываюсь, и я наказывал себя за это (угадайте, как).       Бэк бесился, но поделать ничего не мог. Просто дышал этим и потихоньку заражался депрессией, хотя я искренне не хотел подобного. Я любил его, старался быть идеальным. Готовил его любимую еду, старался не проспать его приход, чтобы поцеловать перед сном. Всячески баловал, обхаживал, в общем, проявлял себя как мог. А потом случались панические атаки, и он скисал. Говорил, я не виноват. С таким видом, как будто ну точно виноват. Вот ютишься, как обычно, под тёплым боком, пытаешься заснуть и слышишь:       — Ты делаешь меня таким слабым.       И в этот момент его глаза такие черные, что, признаться, лежать рядом становится жутко.

***

      Могло казаться, что я вряд ли осилю лёд, но нет. Я летал по нему как на ракетном двигателе, каждый день по несколько часов без перерыва. Полдня тренировал новый выход, еще полдня — оттягивался по полной. Мой плейлист стал попросту бесконечным. Всё тело было в синяках, но так я понимал, что оно живое. Что оно — моё.       Как-то раз в раздевалке я надевал водолазку и вдруг поймал взгляд Гоши через зеркало. Он пялился на мою голую спину, а из его рта вываливалась жвачка. Рядом переодевался Бэк. Когда он вышел, Гоша наклонился ко мне и прошептал: «Тебя твой парень, что ли, дома плетью бьёт?»       У меня в тот момент мозг сломался — то есть, как это могло так случиться, что он был в курсе всего? Гоша пожал плечами и сказал, что видел, как мы с Бэком целовались взасос на пустом катке; я покраснел так, как будто отсидел на улице в минус сорок, а Гоша только вздохнул — «Двадцать первый век, хули» — и ушёл.       Я весь вечер не спал, мучился и гадал, кто ещё мог спалить? О нас с Алтыном знают уже один два три человека. Три! Это слишком много.       Сначала три, потом тридцать, потом триста. Ведь слухи быстро расходятся.       В середине сентября к нам приехала тв-команда. Снимали спортивные будни с тренировками, просили дать пояснения к базовым элементам хореографии и всякое такое. Отвели меня в конец зала, где поставили стенд с лого канала и задали пару вопросов. Готовимся к Олимпиаде? Конечно, ответил я, готовимся, вдохновляемся. А вдохновляетесь, если не секрет, чем? А всем вокруг; осенью вдохновляемся, листвой оранжевой, воздухом, жизнью. А жизнь у вас как? Хорошо? Лучше всех, улыбался я, размышляя, скроет ли свет прожектора эти жуткие синяки под глазами. Вот как живёт буддистский монах — вот я так же живу, только лучше. У меня всё просто прекрасно. Да.       То, что случилось дальше, было прямым опровержением сказанного.       В сердце стрельнуло пару раз, как в старых вестернах про ковбоев. Меня придавило ко льду многотонным якорем — он рухнул откуда-то сверху. И я рухнул вместе с ним. Ещё — невыносимая боль в башке, просто ебанутая какая-то. Последним, что я слышал, был чей-то крик. Последним, что увидел, было то, как Бэк паркурит через бортик на лёд и несётся ко мне со всех ног. А потом всё. Мухи перед глазами.       Темень беспроглядная.       И следующее воспоминание — больничный потолок. Дальше как в фильмах — доктор в белом халате, любезно зачитывающий экспозицию или что-то такое из разряда «в предыдущей серии». В предыдущей серии Юра словил сердечный приступ, упал и проломил бошку об ебаный бордюр. В предыдущей серии Юра потерял столько крови, сколько не терял за всю свою жизнь, даже когда вскрыл себе вену в последней серии второго сезона. To be continued.       На голове прощупывался шов. Я провёл по нему кончиками пальцев и содрогнулся — выпуклый, противный и неприятный…       Во время обследования кто-то снял с меня олимпийку, оставив в спортивной майке. Из этой майки торчали руки, усеянные хаотичными порезами. Я полюбовался на них и вдруг стыдливо спрятался под одеялом. Медперсонал наверняка всё видел — у них было столько времени, чтобы осмотреть меня вдоль и поперек… И руки, и ноги, и лопатки, все в кровавой паутине (я чиркал там, докуда дотягивались руки, я уже говорил, что очень гибкий?). Что прикажете чувствовать, когда то, что я месяц скрывал под огромными толстовками, смогло разглядеть полбольницы?       Стало немножко противно, как если бы я узнал, что кто-то копался в моём грязном белье. Моё тело — не тот секрет, который я мог бы доверить любому встречному.       Рядом с койкой лежала моя спортивная сумка. Я перебрал все сложенные туда наспех шмотки, нащупал пачку сигарет и осторожно перепрятал в более надежное место. В боковом кармане нашёлся почти разряженный телефон. Я разблокировал его и охренел с количества уведомлений в нашем с Отабеком чате.       «блять» — было самым первым сообщением, которое он отправил мне.       «твой тренер поехал в больницу. Мы с милой забираем твои вещи и едем тоже. Напиши, как доберешься до телефона» — судя по времени, с момента отправки сообщения прошёл целый день, если не больше.       «мы здесь, но нас не пускают» — писал Бэк, — «Разрешают только членам семьи».       «сидим» — и фотка больничного холла (растрёпанная Мила, забравшаяся на скамейку с ногами и безразлично уставившаяся в телефон).       «к тебе никого не пускают» — отправлено спустя целый час — «только семью. Говорят что типа таков больничный устав. Говорят что ты в порядке»       «зачем я такое тебе пишу, ты мне скажи» — я сделал вывод, что Бэку было необходимо хоть чем-то занять себя; возможно, болтовня с моей аватаркой в ватсапе помогала ему справиться с ожиданием. Это было нечто, что я нашёл неожиданно прекрасным.       «иногда я жалею что ты не мой муж» — я сделал скриншот этого сообщения и сохранил в альбоме с избранным.       «мила ушла домой. Твой тренер заполняет какую-то анкету»       «выгоняют» — уже поздним вечером; я представил, как Алтын сидит там, на жестких пластмассовых стульях, сидит с упёртостью барана и написывает мне смс в никуда; представил и влюбился в него ещё сильнее.       «я приеду завтра. Напиши, как доберешься до телефона»       Следующий водопад смсок начинается с семи утра.       «сидим с твоим тренером и выносим мозги главврачу»       «он говорит ты всё ещё в отключке, а я тут мемуары тебе строчу как ебнутый»       «говорит по понедельникам не приемный день лол ну и пошёл он нахуй, ненавижу ебаные больницы» — в этом я был с ним солидарен.       «не подыхай. Он говорит что всё плохое миновало. Я еду домой. Напиши, как доберешься до телефона»       Моё сердце обливалось медом и кровью. От того, какой он у меня классный, добрый и заботливый. Он ради меня жопу отсиживал, а я лежал с трещиной в черепе, безвольный, как амеба. Я его не заслуживаю. На звонок Отабек ответил сразу (а не сидел ли он всё это время напротив телефона в ожидании?). Я убедил его не приезжать, потому что услышал, как он засобирался. Нехуй тут торчать, если его даже на этаж не пускают.       — Ты просто катастрофа, — бормотал Алтын, ходя от одного угла квартиры в другой. — Просто ходячая катастрофа, — я ответил, что не виноват в том, что моё тело такое; он вздохнул. — Я знаю, что не виноват… просто… я вчера впервые в жизни выпил успокоительное. Вскрыл твои запасы, ты уж прости.       Ближе к вечеру он прислал мне ссылку на новость. Открывая её, я догадывался, что хорошего от медуза.ком ждать не стоит, и не прогадал. Снова Юра, снова «скатился». К новости было прикреплено видео. Я отрыл в сумке наушники и, подключив, развернул его на весь экран. Это было что-то типа нарезки со съемок (я вспомнил, что в тот день на катке тусовалась кучка операторов и фыркнул; нашли, блять, время). Сначала в кадре маячит Мила, выписывая какие-то невероятные виражи, засматривается в сторону и вдруг орёт благим матом. Камера виляет вбок, а там — самый смак. Я валяюсь на льду как патрик морская звезда. Из-под головы растекается малюсенькая лужа крови. Вокруг кучкуются люди. Бэков силуэт испуганно отступает перед медиками, обтирая испачканные кровью руки об спортивки.       Кто-то вне кадра бормочет: а чё там случилось, ты видел?       Я записал Бэку голосовуху, что ненавижу Медузу, и отодвинул телефон в сторону. Торчать в больнице было хуже, чем дома. Тут стены были белые и тесные. Холодный фонарный свет бил в окно всю ночь. Было тихо и немного жутко. Голова кружилась, подташнивало (хотя меня предупредили, что так будет); клонило в сон, но я никак не мог в него провалиться. Просто балансирование на грани. Я лежал на спине и думал о своём ближайшем будущем. В и без того больную голову лезли гадкие мысли о разном.       Где-то после полуночи я не выдержал. Осторожно слез с кровати, вытащил из тайника сигареты и распахнул окно, игнорируя черно-красную наклейку «НЕ КУРИТЬ!». Ага, щас. У меня тут конец ебаного мира, а вы мне: «не курить». Ну смешно. Сквозь открытое окно повеяло влагой и холодом. Моросил дождь. К карнизу прилипли жухлые мокрые листья. Чем больше я курил, тем отчётливее ощущал, что выдыхаю нечто большее, чем просто дым (я выдыхал часть себя). В мысли закрадывалась всякая депрессивная ерунда. По понятным причинам не нашёл в палате пепельницу и потушил сигарету об ладонь. Прямо как пчелиный укус — сначала ожог, потом — отёк, расползающийся вверх по руке и поражающий тело целиком.       Обратно ложился обкуренный, продрогший до костей и болезненно одинокий. Врубил музыку на всю ночь и заснул на несколько часов. Не снилось ровным счётом ничего. Только надоедливая боль в голове, преследующая даже во сне. Когда проснулся, телефон был безнадежно разряжен. Пришлось выпрашивать провод у персонала.       Тренера пустили рано утром. Он принёс фрукты и букет красивых цветов от команды. Обернутые в тошнотворную малиновую бумагу, они были единственным ярким пятном в палате. Мягкий сладкий запах перебивал больничную вонь. Первые несколько минут Яков сидел рядом на стульчике, устало опустив лицо в ладони. Да лан, хотелось усмехнуться мне. Чего вы так распереживались-то? Я же не смертельно болен. Это не рак.       — Ты же знаешь, — сказал он наконец. — Что ты нас всех очень сильно волнуешь. Я помню тебя маленьким, полным жизни ребёнком. Ты был как бесконечный двигатель, вечно громкий, шкодливый, весёлый! А что сейчас?       Что-что, подумал я и расстроился. Видел себя в зеркале во время умывания. Хотел разбить зеркало головой, но решил, что одного пролома мне пока что достаточно. Моё лицо можно было запихнуть на обложку пособия по психическим заболеваниям. Такие вещи не собирают много фавов в тви. Ты такой отвратительный, сказал я себе-зеркальному. Такой уродливый. Как кто-то вообще может видеть в тебе что-то хорошее? Как кто-то может хотеть целовать тебя?       Эта мысль зациклилась в моей голове на весь день.       — Вполне возможно, — произнёс мужчина с таким усилием, будто каждое слово впивалось в язык иголками. — Что тебя отстранят от Олимпиады.       Я подавился косточкой от мандарина, которую обсасывал в этот момент. Следующие полчаса мы оживлённо спорили об этом и о многом другом. Он напирал, говоря, что я выгляжу как живой мертвец, что ему не нужны обмороки во время соревнований. Что это не гуманно, что это — запрещено. Сокрушался, что, помри я, это будет его ответственность.       — Как бы страшно мне не было это признавать, — пробормотал он в усы, подытожив. — Ты наш лучший. Потеряем тебя — и сразу сиганём в низы. У тебя ведь даже замены достойной нет. Разве только Никифоров… нет. Тебе опасно на лёд.       Я лежал перед ним белый и обессиленный и не знал, как объяснить, что лёд — это я и есть. Люди состоят на семьдесят процентов из воды, а вот я — изо льда. Меня к нему тянет. По нему я могу писать всё, что чувствую. Убрать из моей жизни лёд — это как зашить рот и глаза. Я ведь буду совсем беспомощный… Вы можете сказать: какая разница, спорт это или просто катание по выходным. Разве на Олимпиаде какой-то другой, особенный лёд?       Олимпиада для фигуриста как Лувр для художника. Всё просто.       Выгонять меня из фигурного катания — высшая мера жестокости.       — Я уйду со льда только в гробу, — процедил я, сжав одеяло до побелевших костяшек.       Яков тяжело вздохнул.       — Именно этого мы и боимся.       После его ухода остался неприятный осадок. Я беспокойно шевелился под одеялом, тщетно пытаясь поспать. Казалось бы, редкий шанс отдохнуть, но мне даже здесь не спится спокойно. Мысли все равно не со мной, а где-то там, в темной хате с распроданной мебелью и таинственными звуками во тьме. Пытался слушать музыку, но ни одна песня из тысячи не могла заглушить главный саундтрек моей ебаной жизни — тишины. Тревога была такой всеобъемлющей, что грозилась разорвать всё тело. В конце концов, я перебрался к окну и закурил. Опять.       Пахло глубокой осенью. Я высунулся из окна так, как только мог, жадно вдыхая свежий воздух и давясь от него же. В голове звенело. Покусывая зубами сигарету, я отбил дробь ногтями по карнизу и прикрыл глаза. Мою жизнь разбирали по кусочкам. Сначала забрали маму, потом забрали папу, дедушку тоже забрали и сейчас хотят забрать лёд. Что же у меня останется…       Где-то позади завибрировал телефон. Я вытащил его из-под подушки и вернулся обратно к окошку. Звонил Бэк.       — На территории больницы курить нельзя, между прочим, — усмехнулся парень в трубку. — Я внизу. Эй, привет.       Я опустил глаза и почувствовал, как всё плохое сдувает с плеч, как пыль. Он стоял на асфальтовой дорожке под окном, в одной руке — телефон, в другой — набитая под завязку сумка-шопер из адидас. Он улыбался.       — Привет. Ты пришёл, — с облегчением выдохнул я, не зная, что думать, и утопил тлеющую сигарету в вазе для цветов.       Несмотря на то, что это был всего лишь второй этаж, я не мог слышать Алтына — он говорил очень тихо, вкрадчиво, как будто боялся кого-то напугать. Мы продолжили разговаривать, не отнимая от уха телефон.       — Пришёл, как видишь. Принёс твои вещи и пожрать немного, — сказал он и зачем-то добавил. — Сейчас что-то очень холодно.       — Ко мне сегодня пустили тренера, — вспомнил я. — Тебя тоже пустят?       — На самом деле, нет. Я хотел передать всё необходимое. Но я могу к тебе забраться, — внезапно воодушевился Бэк. — Рапунцель, Рапунцель, скинь свои прекрасные волосы!       Я рассмеялся и расползся по подоконнику, как кусок желе. В груди расплескалось тепло — такое мягкое, молочное и солнечное. Неужели такое возможно, любить его ещё сильнее? Видимо, да. Сейчас бы целоваться с ним где-нибудь в укромном месте, обниматься до последнего… Я был готов сам к нему прямо из окошка прыгнуть.       — Кстати, о волосах, — я повернулся к нему правым боком. — Смотри чё есть.       — Охуеть, — присвистнул Бэк. — Ты выбрил себе висок?       — Там, на самом деле, шов. Я попросил выбрить нормально, чтобы не выглядеть как псина куцая. Вот выберусь отсюда и выбреюсь в гитлерюгенд с хвостиком.       — Круто, — согласился парень и показал мне большой палец издалека. — Тебе пойдёт.       Я не знал, что сказать дальше, замолчал. Он замолчал тоже. Хотелось простого человеческого обжиматься. Мы не виделись целых два дня — и не увидимся ещё пару недель! Для людей, которые живут вместе почти полгода, это непозволительно. Бэк вселял в меня тепло одним лишь своим присутствием. Да, вот так вот оно бывает, оказывается. Это было не в моей привычке, говорить такие сопливые вещи, но я всё-таки прочистил горло и сказал:       — Я соскучился.       Он как будто бы вздрогнул внизу. Подхватил шопер, слетевший с плеча, и рвано выдохнул.       — Я щас сдохну от того, как мне хочется быть рядом. Без тебя дом не Дом.       Это было самой откровенной вещью, которую я когда-либо слышал от него.       Я потом ещё долго лежал, сжимая подушку в руках, пытаясь заглушить сердцебиение. В сумке, что он принес, оказалась его же худи, в которую я тут же забрался. Ещё там было сменное белье, домашнее, всякие штуки для умывания, зарядник, тетради для языков, натуральный сок и фрукты. От одежды Бэка пахло им же. Я мучился в любовном приступе. Он был мощный. Иногда, бывает, вштырит так, что просто лежишь и скулишь. По человеку, по его голосу, по всему, что он делает. «Я щас сдохну, — сказал он, — от того, как хочу быть рядом». Это, блять, так романтично. Знаю, как тяжело ему говорить об эмоциях, обо всём, что касается чувств. Воспитание такое. Всю жизнь ходил столб столбом, а тут такое…       «Без тебя дом не Дом».       Я был похож на школьника, получившего свою первую валентинку, попавшую в «ящик признаний». Вечером он прислал мне голосовуху, в которой играл на гитаре. Музыка была сочинённая им самим, такая классная и успокаивающая. Я вдавливал наушники по максимуму и глядел на лысые деревья за окном слезящимися от чувств глазами.       На следующий день в палату заглянул психотерапевт, предоставленный клиникой. Потому что, ну конечно, никто не обошел стороной мои шрамы. Доктора забили тревогу и поставили меня на учет. С одной стороны, спасибо. С другой, идите вы все нахуй. Нет, серьёзно. Вы опоздали.       Времени на терапию было предостаточно. Мы вели долгие дискуссии ни о чем, он вытягивал слово за словом. Пытался выискать корень проблемы. Просил рассказать про своё детство, и я рассказывал. Не только плохое, конечно. В нём было много хорошего — как мне подарили Потю на новый год в обувной коробке с проделанными дрелью дырочками. Как дедушка впервые отвёл меня на лёд; это был не каток, а замёрзшая речка в его родном посёлке. Как мы с родителями ходили в Икею раз в месяц, и каждый раз это было почти как праздник. Как купили первые коньки. Как я подсел на спортивные каналы, как записывал ролики с майл.ру на диктофон. Как впервые отыскал кумира в лице Ви-       На этом моменте я заступорился и замолчал. Пальцы лихорадочно ковыряли заплывшие корочкой болячки. Хорошие моменты кончились неожиданно быстро — и начался Ад. Думай о Бэке, напомнил себе я, пытаясь немного успокоиться. Чувак на стульчике сидел и внимательно наблюдал, как я срываю корочки со свежих ожогов.       — Чтобы я мог помочь, тебе лучше быть честным со мной.       Мне вдруг пришла в голову одна безумная ассоциация.       — Вот знаете, когда человек оступается и свисает с утеса, — мужчина согласно кивнул. — И вот он висит, висит, ждёт, когда же его спасут. Пытается подтянуться, но с каждым разом всё слабее. У него немеют руки и вот это вот всё, короче. В какой-то момент он всё-таки срывается, и тут, откуда ни возьмись, появляется помощь и пытается его поймать. Миллиметр между пальцами, неудача, и вот человек летит вниз со скоростью метеорита и превращается в сочную лепешку. Так вот, я — этот чувак, а вы — рука помощи.       Мужчина задумчиво скрестил руки на груди и опустил лицо. Я беспокойно завозился на кровати. Ну уйди ты уже.       — Ты не хочешь, чтобы тебе помогали? — я молчал; хочу, не хочу, какой в этом смысл, если итог один? руки опущены, я лечу головой вниз, это всё, это весь пост. Он не дождался моего ответа и вздохнул. — Любой человек, признает он того или нет, подсознательно жаждет исцеления. В тебе вот здесь, — он осторожно ткнул в грудь, и моё сердце сделало бум, -…живёт создание, которое очень хочет быть счастливым.       Я скосил глаза на то место, где только что был его палец.       — Наверное.       — Я не обещаю ничего, — с улыбкой сказал он. — Но я постараюсь помочь этому созданию. Только если и ты, и я, вместе примем участие. Согласен?       И он приходил. Понедельник, среда и пятница. Возможно, было немного легче, но точковать окурками на своих кистях я всё равно не перестал.       Через месяц настало время уходить. Бэк приехал, чтобы забрать меня домой, и зачем-то притащил с собой Милу с Гошей (или они сами увязались за ним, что более вероятно). Все трое торчали в опустевшем холле больницы, залипая в настенную макулатуру. На Миле был тёмно-красный тёплый пуховик с меховым капюшоном, и, взглянув на него, я понял, что за эти две недели время как-то незаметно сдвинулось к зиме. От мыслей о чертовом снеге настроение неизбежно подпортилось.       Зима — это всё плохое, и никогда ничего хорошего.       — О, — Мила улыбнулась, но я разглядел в ней беспокойство; она плохо скрывала эмоции. — Какой шухер. Да ты у нас теперь панк, — девушка приобняла меня, вроде как ради приличия, но её мягкая рука задержалась на моем плече как-то слишком долго, и я как никогда почувствовал, что был действительно важен для неё.       Гоша пожал руку, зажимая подмышкой небольшой букет белых лилий. Бэк стоял дальше всех. Я до последнего не знал, стоит ли этого делать, но он прятал глаза — так, словно боялся посмотреть на меня тем взглядом, которым парень не должен смотреть на другого парня. Он нервно прятал руки за спиной, опасаясь натворить всякого лишнего. У меня всё щемило. «Не бойся, — подсказал внутренний голос. — И сделай то, чего так сильно желаешь».       Поэтому я крепко обнял его, прижимаясь со всей дури. Алтын среагировал быстро, как будто только этого и ждал, и уместил руки на талии, заключая в кольцо. Мой защитный круг. После целого месяца разлуки его я открывал его запах заново. И это тепло, которое мне не удалось ощутить, закутавшись в два одеяла… Это лучше, чем одеяло. Это лучше, чем десять одеял и три ряда раскаленных радиаторов. Это просто Бэк.       Краем глаза я уловил смятение Гоши. Ему вдруг стала безумно интересна открытка, спрятанная между цветов, так пристально он на неё уставился. Мила смотрела на мои пальцы, впившиеся в бэкову кожанку, и немного хмурилась. После того, как мы отлипли друг от друга, она впала в глубокие раздумья. Уши Отабека были красные. У него блестели глаза, а под глазами чернели две впадины. Каким-то образом он успел отрастить там мешки, и мне это не понравилось.       Я потянулся вперёд, чтобы поцеловать, но вовремя одёрнул себя и просто боднул лбом его плечо. Как же хорошо.       Гоша раскашлялся, и я посоветовал ему обратиться к врачу, пока мы не покинули это место. Он посмеялся, типа, пошёл нахуй, подхватил мои вещи и вылетел на улицу. Мила молча пошла следом. Худая спина была напряжена. Я всё гадал, как мы выглядели в Милиных глазах, чтобы так сильно насторожить её.       Но Отабек не отпускал мою руку, и я забил.       Наш путь лежал из больницы в ресторан. Бэк сказал, что по мне не видно, чтобы меня в больнице вообще кормили, и заставил сожрать половину пиццы. Я методично выковыривал из неё все ананасы и заедал салатом Цезарь. Потом был картофель фри и луковые колечки. Я слизывал с пальцев панировку и знал, что потом обязательно пожалею об этом.       Жизнь вне больницы оказалась неожиданно яркой и насыщенной. Никаких белых стен и тишины. Бэк делал вид, что не смотрит в мою сторону, но я все равно ловил его — попался. День прошёл классно. Мы много ели и ржали над тупыми штуками Гоши. Мила, оказывается, разъебала всех на женских соревнованиях. Красотка. Отабек под столом гладил моё колено.       Несколько раз за вечер я успел подумать о том, что, не будь в моей жизни таких счастливых моментов, я бы, наверное, давным-давно не выдержал бы. На этом держалось моё существование — лютая боль, разбавленная редкими моментами просветления в пропорциях один к десяти.       Этой ночью я позволил Алтыну быть несдержанным и грубым. Разрешил хватать себя за волосы и оставлять следы на бёдрах. Его спина была мокрая от пота, я скользил по ней ногтями, но никак не мог зацепиться. Бэк быстро вколачивался внутрь и стонал в голос — не помню, чтобы он вообще когда-нибудь стонал так громко… От тембра его сорванного голоса внутри меня вспыхивали яркие микрооргазмы. Мы сосались так много, что, наверное, сцеловали друг с друга всю кожу с губ. Кровать скрипела и билась короткой ножкой об пол.       К середине ночи тело горело адским пламенем и ягодицы зудели от боли. Это неплохо отвлекало от нервотрепки в душе. Закуривая, я задумался, что, может быть, всё-таки полюблю грубый секс. Через распахнутое окно в комнату забирался холодный воздух. Я наспех накинул на плечи одеяло, сохранившее запах пота. Бэк подкрался незаметно и со вздохом уложил голову мне на колени, тихо замычал и ткнулся носом в живот. Смуглые острые лопатки смотрели вверх как два холма.       Я ненадолго замер. Как бы не спугнуть…       — Эй, — я провёл пальцами по отросшим волосам, убирая пряди с бэкова виска. — Всё ок?       Он заворочался и искоса посмотрел на меня. Промолчал. Под приливом сумасшедшей нежности я наклонился и ласково поцеловал Отабека в лоб. Он ненадолго прикрыл глаза, обнимая меня за икры, коснулся губами шрама на ляжке и вдруг произнёс:       — Ты пробуждаешь во мне чувства, о которых я раньше не догадывался.       Я улыбнулся.       — Ха. Это что, признание в любви? — это была шутка, но всё внутри натянулось в ожидании.       Отабек вяло усмехнулся и слегка мотнул головой. Сполз с меня и лениво пошлёпал на кухню. Я посмотрел ему вслед, чувствуя, как обгоревший бычок пощипывает кончики пальцев. В спину ударил порыв ледяного ветра.       Зима была близко.