Холодные окна

      Я был так возбужден, что хотелось кричать.       Мы были не знаю где. В каком-то тесном месте. Он постоянно бился башкой об твёрдый верх и шаркал плечами об стены. Пахло одеколоном. Или цветами. Меня выкручивало от желания.       — Если где-то существует рай, — сбивчиво пробормотал он, вжимаясь бедрами в пах. — То он у тебя между ног.       Я аж прыснул.       — Боже, где ты это вычитал? В бульварном романе для домохозяек?       — Ты всегда такой неромантичный. Можешь чуть-чуть пошире?       — Не могу, — пожаловался я, пытаясь раскрыться сильнее; коленка стукнулась об лаковую поверхность. — Тут, блин, тесно. И нечем ды… ох.       Он очертил языком кадык, облизывая его как яблоко. Выдохнул в шею — щекотно. Возбуждающе. Я нетерпеливо завозился. Потная поясница прилипла к полу (или что это вообще такое?). Он вдавил меня, обхватив руками как самое последнее сокровище. И всё, о чём думалось — это дыхание в ухо. Спешное. На грани скулежа. Дёрганые движения. Дрожащие пальцы, расстегивающие на мне рубашку, пуговица за пуговицей…       …я рубашки не ношу. Больше по худи с олимпосами. Но сегодня, наверное, был какой-то особенный повод.       Праздник. Да, определенно, праздник. Какой — не помню.       Я вплел пальцы в платиновые пряди. Шелковые, что пиздец.       — У тебя такая мягкая кожа… — пробормотал мужчина, посасывая мою мочку уха. — И вкус… я так сильно скучал по нему. Ты пахнешь как… — я задержал дыхание; застонал, когда он прикусил сосок. — Как вселенная. Как огонь. Ты сейчас такой горячий…       Очень ярко. Аж звёзды под веками сыплются. Почему это так возбуждающе? Он запустил руку вниз, под штаны, и я взвился навстречу, пряча стоны под обкусанными губами.       Здесь было так тесно, что, казалось, я сломаю ноги, если попробую закинуть их на чужие плечи. И воздух… его было так мало. Мы дышали им по третьему кругу. Скоро кислорода не останется — только чистый углекислый газ.       — Мне нечем дышать… — признался я, слизывая пот с бледных висков. — Где мы вообще?       Он не ответил. Зазвенел пряжкой ремня. В интимном сумраке было не разглядеть его лица. Лишь глаза — два маленьких голубых огонька. Расстегивая молнию на брюках одной рукой, он оперся об пол (пол?) второй. Разогнуться в спине ему не позволял до обидного низкий потолок.       Где мы вообще, повторил я про себя и зашарил рукой по сторонам. По бокам были глухие стенки. В третью я упирался макушкой, а ногами нащупывал четвёртую. Вместо потолка была деревянная крышка. Шкаф? Или…       Я пополз рукой вдоль тела и вдруг наткнулся на что-то колючее. И нежное. Цветы. Я валялся на них, давя бутоны собственной тяжестью. Что же за цветы такие? Розы? Не знаю, тут так темно.       Но что здесь делают цветы?       И где это, «здесь»?       — Где мы находимся?       Он замер. Из расстегнутой ширинки брюк была готова вывалиться эрекция. Большая и твёрдая — я мог почувствовать её коленом.       — Где? — переспросил он. — Разве это так важно сейчас?       — Мне нечем дышать, — прошептал я, скребя ногтями деревянный потолок. — Тут темно. И какие-то цветы валяются, — подцепив один из них, я рассмотрел увядшие лепестки; они сыпались при малейшем движении, прямо на распаленную грудь. — И почему я в рубашке? Я никогда не носил их, знаешь? — он молчал; я нервно рассмеялся. — Я даже не помню, что сегодня за праздник. Прикол, да? Я ношу их только на праздник. Или… — он молчал, а я царапнул пальцами последний раз, понимая, что не могу нащупать щель. — Или на похороны.       Руки сомкнулись на пустоте. Он исчез. Сумрак сгустился, и темнота навалилась тяжелым душащим грузом. Я испуганно шарахнулся в сторону. Гроб — худшее место для пряток с темнотой. Четыре угла, податься некуда. И ты всегда на виду. Тьма уселась на моей груди, мешая сделать вдох. Она нашептывала разное. Холодная.       Пахло землёй.       — Твою мать! — я в панике ударил кулаком по крышке, пытаясь выбить её, зашипел от боли в костяшках. Ебнул ногой, но, кажется, заработал только трещину в коленной чашечке. Эхо стука потухло, не загоревшись (скорее всего, звук поглотила земля, и от осознания, что я уже зарыт где-то глубоко внизу, из меня вышел последний воздух).       И без того маленькое пространство сжалось в спичечный коробок.       Я заколотил по дереву всем, чем мог — ступнями, локтями, головой. В рот лезли розовые лепестки — гадость. Воздуха становилось меньше. Что за дерьмо, думалось мне. Что за трагедия. Колесо фортуны, вращающееся, блин, в обратную сторону. Я же, блин, здесь умру! Я временами мечтал о смерти, но никогда — о такой. Как я вообще сюда попал? Почему ничего не помню? И какого хуя, наконец, со мной всегда случается самое плохое!       Испинав деревянное дно, я вывернулся на все сто восемьдесят, ломая ногти о лакированное дерево. Где-то же должна быть щель! Хотя бы один источник кислорода… Темнота сгущалась. Ебаный господь, как же я ненавижу темноту.       Давно пора, говорила тьма маминым голосом.       Давно пора, шептала. Дедушка весь извёлся — всё ждёт любимого внука. Ты бы хоть поторопился, неблагодарный!       Давно пора.       Смерть за тобой давным-давно по пятам ходит.       Давно пора.       Давно…       Я вырвался из сна с опустошенными легкими. От нехватки воздуха кружилась голова. Кубарем скатившись с кровати, я приоткрыл окно и забрался на подоконник коленями. С улицы ворвался холод, первый снег, но не воздух (как будто что-то удерживало его). Пришлось высунуться наружу целиком, опираясь ладонями на карниз. Ледяной. Перед глазами рябила улица — грязно-снежная, в желчном свете фонарей. Попытался вдохнуть, в то время, как желудок был приготовился вытошнить сердце.       Мне нужно немного воздуха. Прямо сейчас.       Я потянулся вперёд, ловя лицом мокрые снежинки.       Немного воздуха.       Совсем чуть-чуть…       — Юра! — твердая Бэкова рука схватила за локоть и рванула назад. Потеряв баланс, я чуть не навернулся на пол, но он вовремя поймал меня за воротник. От мощного толчка в грудь внутренние органы попросились наружу.       — Ты пизданулся… — прохрипел я.       — Это ты пизданулся! — вскрикнул он. — Ты ж чуть не вывалился оттуда!       — Мне нужен воздух, — я стукнул по груди пару раз, проклиная лёгкие. Почему вы не работаете, как надо?       В глазах снова начинало темнеть. О нет. Если я снова провалюсь в тот сон. Если снова окажусь там. В этом блядском гробу… А может, окажусь там по-настоящему. Может, я уже одной ногой. Пизде...       — Вот, — Бэк толкнул меня обратно к окну, придерживая за плечо на случай, если я снова попробую вывалиться, развел створку пошире. — Дыши.       — Не могу! — едва не плача, выпалил я, смотря на трясущиеся руки. — Меня сейчас стошнит.       — Медленно, через нос. Как на пробежке, помнишь? Один, два…       Три. Пробка в бронхах, мешающая дышать, вылетела наружу с хлопком. В легкие ворвалась молодая зима — не слишком холодная, но студеная. Сердце усиленно закачало кровь. Я дышал, но не мог усмирить дыхание. Глядел на обгрызенные ногти и перебирал в памяти: закрытый гроб. Открытый гроб. Целая куча гробов, сложенных в конце тусклого коридора. Гроб изнутри. Заколочен — не вырвешься. Давно пора.       Бэк, с чувством накатывающей истерики пролепетал я. Бэк, я, кажется, умираю.       Поднимая с пола одеяло, он замер в странной позе и взглянул на меня из-под локтя.       — Что?       — Я умираю, — повторил я, ошеломленный самим собой. — Я скоро умру. Я это знаю.       — Ничего ты не знаешь! — громко возразил Отабек и рывком развернул меня к себе; его лицо было сморщено от злости. На лбу пульсировала вздутая вена. Ноздри раздувались. И он сглатывал — часто-часто. — Ты хотя бы понимаешь, как стрёмно это звучит? — я мотнул головой. — Никто не умрёт, понятно? Никто. Не. Умрёт.       — Откуда ты знаешь?! — рявкнул я и начал бегать взглядом по комнате, ища, за что зацепиться. — Я умру. Скоро. Совсем скоро. У меня предчувствие. Я не боюсь… наверное, — боюсь ли? — Нет, не боюсь. Просто знаю.       — Юра, — прервал меня Алтын неожиданно серьезным тоном. — Тебе не кажется, что ты сходишь с ума?       — Пошёл ты! — огрызнулся я и полез под подушку за сигаретами.       Воздухом дышать сложно, а вот дымом… Да, кажется, могло сработать. Кое-как удерживая сигару между пальцев, я зачиркал колесиком зажигалки, выбивая искру. Горечь никотина возвращала рассудок в норму. Хз, как это работает. Я не успел сделать и двух затяжек, как получил кулаком в челюсть.       Зазвенело.       Твою налево, подумал я. Мне ведь совсем недавно зашили голову.       Тлеющая сигарета закатилась на одеяло и задымилась.       — Дурак! — фыркнул я и быстро потушил ее, даже не вздрогнув от нового ожога. — Совсем с дуба рухнул! А если пожар?       — Посмотри на себя! — вспыхнул Алтын. — Просто посмотри, блять, на себя. Ты выглядишь как псих.       — Спасибо за слова поддержки, Бэк, они были мне так необходимы! — съязвил я и полез за новой сигаретой; короткий бой с Отабеком — и вся пачка полетела в окно. — Эй!!!       — Ты покупаешь новую утром, она кончается вечером. Так нельзя!       — Говорит мне человек, который курит с тринадцати лет, — я был так зол, что хотел отхлестать его по морде, но что-то в его взгляде (непонятно, что) предупреждало: держись подальше. — Дай мне свои.       — Нет.       — Дай.       — Нет!       Я застонал.       — Блять, как же это всё… — темнота пульсировала. — Меня заебало. Меня всё заебало. Меня всё заебало. Меня всё заебало. Меня всё заебало, — я чувствовал, что сейчас снова сорвусь. — Я хочу... сдохнуть, так сильно хочу...       Бэк сделал выпад (я даже опомниться не успел), намотал мои волосы на кулак и дёрнул. Кожа на голове натянулась. Я пискнул и брыкнул ногой.       — Что ты делаешь?!       Он тащил меня за волосы, как тащат дешёвых шлюх. Яростно и нихрена не галантно. Мир мешался — правое с левым. Я цеплялся за все, за что мог, оставляя после себя грохот и звон. За спинку дивана, книжный шкаф и вешалку в раздевалке. Встретился носом с дверным косяком.       Вспыхнул свет — холодный белый. Такой был только на кухне. Он развертел меня, как юлу, и толкнул куда-то вперёд. А дальше — очень быстро.       Спиной в холодильник.       Металлический свист.       Холодный нож, пересекающий горло.       Я замер (испуганный олень в свете ослепительных фар). Черные глаза Отабека буравили во мне две Кольские сверхглубокие. Я тихонько захрипел и неосознанно вжался назад — куда угодно, лишь бы подальше от острого. Холодильник за спиной гудел, посылая по лопаткам вибрации.       Капал кран. Капал пот. Кровь из носа заполняла ямочку над губой. В зеркальной поверхности ножа отражалась кухонная люстра.       — Бэк… — жалобно прошептал я, словно умоляя его о чем-то.       — Этого ты хочешь, а? — проговорил он едва шевелящимися губами. — Этого?       Я хотел мотнуть головой, но опасался поцарапать шею. Язык заплетался, и я с трудом выдавил из себя это жалкое, но такое ценное «нет».       — Тогда что за цирк ты мне только что устроил? — процедил Отабек, вдавливая нож глубже в шею. — Чтобы я снова… не знал, что же я… зачем ты делаешь мне больно?       Колени подкашивались. Я беспомощно заводил ладонями по глянцевой поверхности холодоса, сбрасывая с него паршивые сувенирные магнитики. Лезвие ножа опасно давило на кадык. Алтын замолчал, как будто ожидая ответа (но что я могу ответить, если всё, что занимает мои мысли — этот жгучий холод, дразнящий шею?). Из носа хлестала кровь, затекая под язык, а я боялся её сглонуть.       Его лицо расплывалось сквозь мутную пелену слез. И что-то непонятное в груди. Что-то большее, чем просто страх.       Невинное чувство, от которого хочется плакать.       Он дышал загнанно. Дрожал.       Но не дрожала его рука.       Первым в гляделки проиграл Отабек.       — Блять! — воскликнул он и вдруг размахнулся. Так, как будто собирался пробить мне череп насквозь как минимум.       Я сжался.       В тот момент я мечтал стать крошкой. Крупинкой. Пылью. Чем угодно, только микроскопическим. Я готовился получить удар, но бэков кулак пролетел мимо — и со всей дури впечатался в холодильник. Сначала один раз, потом второй, третий, пятый. Бум! Бум! Холодильник утробно гудел, как гонг, оглушая до звона в ушах. Бум! Как ритуальный барабан. Мне хотелось исчезнуть. Он бил так сильно, что, казалось, шатается целый дом. Что окна вот-вот лопнут от звона, а линолеум разорвётся от трещин.       Как гроза. Самая страшная в истории планеты.       — Сколько! Можно! — надрывался Бэк с каждым ударом. — Ты только! берешь! Берешь! — бум, — Берешь! — бум, — И нихрена! не отдаешь! взамен! Твою! мать!       Я всхлипнул.       И буря вдруг кончилась.       Я стоял с зажмуренными глазами и думал о том, что увижу, когда открою их. Под плотно сомкнутыми веками собирались горячие слезы. Я слышал дыхание Бэка, но не хотел слышать того, что он скажет. Он уже наговорил достаточно.       Было тихо. Я слушал: вот он выдыхает рывками, попытки успокоиться; проводит по лицу, вытирая крупные капли пота; выдыхает, наконец, полной грудью. Дальше он целует меня — влажные горячие губы, робко опускающиеся на мои. Так неуверенно, как будто это его первый раз. Как будто он святой. Эти губы были такие родные, что я невольно потянулся к ним — болезненная привычка. Бэк отреагировал сразу и приобнял меня за плечи.       — У тебя все губы в крови.       Я выдавил из тебя тихий стон.       — Прости меня, пожалуйста. Я натворил делов, — ласково прошептал он; с трудом разлепив глаза, я разглядел рукоятку ножа, валяющегося у его ног. — Прости. Прости. Прости, прости, прости, прости, прости, прости…       Дрожал я? или его дрожь передалась ко мне? Я прокрутил в голове горячую подборку дня — кулак Отабека, летящий в меня. В разное время, в разных ситуациях. Всё, на что я нашёл сил, это позвать его по имени.       — Бэк…       Он вжал меня в себя, надежно придерживая за талию. Поцеловал — в губы, в шею, в плечо. В мокрые, трепещущие от тяжести слёз ресницы. Его костяшки были разодраны и, наверное, сильно саднили.       — Какой же ты… Невозможный, — шептал он, успокаивающе гладя по голове. — Что же мне с тобой делать? Ты знаешь? — я отрицательно замычал. — Вот и я не знаю. Ты настоящее проклятие. Ты, — шептал, ластясь, — Ты причина всех моих бед. И всего хорошего тоже. Ты причина всего в моей жизни. Как же я, блять, люблю тебя…       Я почувствовал, как падаю. Со скоростью света с бездонной высоты. Как падение в черную дыру. Всё, что произошло до этого, внезапно отошло на второй план.       Я люблю тебя.       Я люблю тебя — голосом Бэка.       Я люблю, люблю, люблю тебя.       — Я… Прости, — в последний раз извинился он и вдруг ушёл в соседнюю комнату.        Я потянулся к ножу ногой и отфутболил его под кухонный гарнитур. Я люблю тебя — зациклилось в голове, как прилипчивая песня из рекламы. Люблю. Никогда не думал, что в его исполнении это будет звучать так хорошо. Мне такое даже не снилось. Я вытер слезящиеся глаза, размазав кровь по щекам. Нос был не сломан, но болел. Люблю тебя. Я хотел выскочить следом за ним, с радостью вереща, что я тоже, но в то же время опасался быть пойманным.       Что, если у него есть оружие понадежнее?       В гостиной раздался шорох и глухое постукивание об пол. Кое-как собравшись с духом, я вернулся в комнату для того, чтобы увидеть, как Отабек пакует чемодан. Заметив меня, он только моргнул и быстро вытер локтем влажные глаза. Я вдруг понял, что впервые увидел, как он плачет. И мне стало просто… жутко.       — Я так больше не могу, — сказал он. — Ты слишком сложный.       Меня накрыло мощнейшей волной дежа вю. «Я больше не могу» — он сказал так в тот раз, и я чуть не упал с балкона. В тот день мы расстались. Осознание того, что происходит сейчас, явилось слишком внезапно. Я стоял в стороне, наблюдая, как в сумку летят его трусы, мыло, пена для бритья, сука, это серьезно… Кровь из носа падала на пол густыми чёрными плевками. На языке вертелось многое, но я мог сказать только одно:       — Ты обещал не бросать меня. Обещал, помнишь?       Он содрогнулся.       — Я только что чуть не убил тебя, а ты просишь меня остаться?! — я молчал. Он не убил бы меня, циклично вещало сознание. Правда, не убил бы. Не потому, что не мог, нет, наоборот — он мог, но всё равно не прирезал меня. Я хотел верить, что это было признаком силы. Не трусости.       — Ты обещал не бросать. В тот день, — проговорил я, слыша собственный голос со стороны. Бэк прикусил губу. Потянулся к полке с футболками. Только не это, огорченно подумалось мне. Только не футболки…       — Это же не навсегда, — сказал Алтын. — Я, наверное, вернусь… да по любому вернусь. Я не могу жить без тебя. Но с тобой — тоже не могу, — он завис на секундочку, устало спрятав лицо; мне так сильно, очень-очень сильно захотелось обнять его. — Мне сейчас так плохо…       — Прости.       — За что?       — За меня, — я говорил тихо, а в душе вопил. — За то, что я такой.       — Ты не виноват. Я просто... может, не подхожу тебе. Может, я слишком слабый для тебя.       — Неправда! — всхлипнул я, чувствуя, как слезинки расчерчивают щеки; что же мне сделать, чтобы он просто… не знаю, был здесь? В чемодан летела теплая куртка, а мне становилось совсем дурно. — Отойди от чемодана, блять. Отойди, и мы нормально поговорим.       — Ты постоянно черпаешь, — говорил Бэк, не обращая никакого внимания. — Всё берёшь, берёшь и берёшь… а мне уже нечего давать, — опустошенно закончил он. — Все эти года, всё без толку. Их как будто бы даже не было. Я тянул тебя вперёд, но оказался на том же месте, если не на сто метров назад. И ты по-прежнему на грани - в шаге от чего-то плохого.       Я хотел узнать, не думает ли он о том, что я сделаю этот шаг, как только он хлопнет дверью.       — Не уходи, — попросил я, обхватывая локти руками, как будто сдерживая самого себя. — Пожалуйста… ты обещал.       Обещал.       Лицо к лицу, обещал.        «Не брошу». Так не бросай, ромео ты хренов.       — …не могу. Мне нужно время.       — Сколько?       — Пара дней. Неделя… не знаю. Но если я останусь с тобой ещё хоть на минуту… — он оборвал себя и мотнул головой. — Прости. Больше — не могу.       Замки на чемодане щелкнули. Входная дверь хлопнула.       Я выбежал за ним в подъезд и кинулся вниз по лестнице, но смог проскочить лишь один пролет: ноги наливались свинцом. Я подкашивался. Тело знобило, как если бы его облепили пчёлы. Я собрал плечом всю пыль с лестничных перил. Спустился ещё на пару ступенек вниз. Замер, переживая боль в груди. Постоял так ещё немного, зная, что необратимое случилось, и просто вернулся домой.       Принял все таблетки из десятков имеющихся — для сердца, для головы, для давления, успокоительные и, на всякий случай, антидепрессанты. Сначала — по дозировке. Показалось, что мало. Съел ещё чуть-чуть. Разгрыз зубами, не запивая.       Упал на кровать, слыша, как где-то внутри ломается мой последний стержень.       Ну, вы знаете. Хруст — разлом.