Холодные окна

      Бэк сказал, что ему нужно время, и я ждал.       Восемь утра, будильник звенит, бип-бип, рабочий день. В лёгких разгорается крематорий. Интересно, откуда берётся топливо и почему я не могу догореть. Внутри кострище, температуры запредельные, такие, что кишки аж в спираль заворачиваются. Огонь движется уверенно, вместо крови — керосин. И я какого-то хрена всё ещё не превратился в угли. Сигарет не было. Валялись на улице где-то. Нос болел. Кровь размазалась по лицу, стянув кожу холодной корочкой. Я лежал и смотрел, как ночь сменяет утро, утро — день, а день — вечер. Телеф где-то звонил, но это был не бэков рингтон, так что брать трубку не было смысла.       Действие таблеток прошло. Сгрыз ещё. Вы говорите по одной в день, а я говорю что кому нахуй нужны дозировки, если боль отступает только после третьей. Получилось вырубиться на пару часов и поспать без снов.       Бэк сказал, ему нужно время.       Я думал о том, как он вытирал глаза. Проворачивал эту картину в голове и ненавидел себя жгучей ненавистью. Я довёл его до слёз. Несносное создание. Хорошие люди не заставляют любимых страдать. Влепил бы себе пощечину, но влом руками двигать. Вот он, я, источник людских проблем (включая рак и подростковые суициды), лежу на кровати с расквашенной мордой и не понимаю, что делаю не так.       Умри я — и мир бы превратился в Нирвану.       Да ладно, говорила во мне адекватность. Вы ведь даже не расстались. По крайней мере, он не произнёс это слово, так что вставай и иди. Что там на повестке дня? Потренироваться, примерить новый костюм, приготовить пасту, посмотреть с Бэком Секс эдукейшн (зачеркнуто), позаниматься в скайенг и спать. Полоска света на стене медленно сползала вниз — начиналась ночь. Я зажмурил глаза, умоляя солнце не исчезать.       В коридоре хлопнула дверь. Меня резко выдернуло из транса.       — Бэк?..       — Дед Мороз, блин, — раздался приглушённый голос Милы. — Научись закрывать дверь наконец!       Я нервно выдохнул и завозился на кровати. Ты совсем не вовремя, дура.       — Иди отсюда нахер.       — Какие мы гостеприимные, щас умру, — откликнулась она будничным тоном и ойкнула. — Оу… у тебя тут вешалка упала…       — Мила, блять, уйди, ну пожалуйста! — рявкнул я, с трудом садясь на кровати. Что за человек такой, который не понимает с первого раза? Вроде умная, а вот так посмотреть — тупица редкостная. Ну просто… тупая!       Голова кружилась. Я закопошился в прикроватной тумбе, чтобы найти влажные салфетки. Не дай боже она увидит это всё. В представлении Милы я был придурком, педиком и просто-напросто хамлом, но жалости не вызывал — и не хотел!       — Сис тебе костюм передала. Давай померим? — раздалось где-то совсем рядом. — Я надеюсь, ты там не голый, потому что я вхожу, — и зашла. — …ебаный свет!       Костюм, запакованный в герметичный чехол, медленно вывалился из её рук.       — Так ты уйдёшь или нет? — Мила попёрла как танк, а я, наоборот, попятился назад. — Убери руки, — когда она решила развернуть меня к себе. — Да не трогай, блин!       Я пихнул её в бок - намного сильнее, чем хотелось бы. Девушка пошатнулась и ударилась коленкой об комод, но продолжила стоять на своём:       — У тебя всё лицо в крови! — её глаза в ужасе пробежались по мне. — Ты вообще в порядке?       — Буду в порядке, если ты уйдёшь! И не будешь об этом трепаться, понятно?       — Да ты стебёшься! — нахмурилась Мила. — Кто тебя так жёстко отделал? Типа, ты ведь это не сам, да? — я молчал; она запустила пальцы в свои медные волосы и с любопытством оглядела комнату. — Отабек дома?       Из меня вырвался нервный смешок, который не получилось подавить. Если бы Бэк был дома, всего этого не было бы. За спиной Милы стоял приоткрытый шкаф — половина полок пустая. В углу стоял чехол от гитары, и это подарило немного облегчения — он бы не ушёл навсегда, оставив свою любимую здесь. Бэк вернётся. А так он просто… ну, ушёл.       — Ушёл.       — В аптеку ушел, надеюсь, — она придержала моё лицо, чтобы рассмотреть поближе.       — Нет. Он просто… ушёл. Убери уже руки.       Ладони девушка не убрала. Но её взгляд стал осмысленным — и в нём промелькнуло нечто. Что-то сродни испуга у животного, когда пуля проделывает в нём дырку. Громогласное осознание ужасного.       — Это он тебя отпиздил, — сказала она так, как будто уже была уверена; я хотел опровергнуть, но не знал, как лучше соврать, потому что блять да, это он оттаскал меня за волосы и познакомил каждым дверным косяком к квартире… и это, несомненно, он приставил к моему горлу нож. Было дело. Мила была права, но не права одновременно, а в чём — я сформулировать не мог. — Знаешь что, Юрец? Когда я говорила, что он мудак… вот. Вот, что я имела в виду!       — Мила, — предостерегающе процедил я. — Ты не знаешь ни че го.       — Это ты не знаешь, давай открою тебе глаза: твой парень сраный абьюзер! Понял?!       — Хватит! — не выдержал я и треснул её по руке. — Перестань делать вид, что тебе не похуй на меня, — и смотреть так, будто тебе меня жаль. — …мы с тобой даже не друзья.       Мила оцепенела на пару секунд. На ее запястье остывал красный ушиб. Потом она выпрямилась — вместе с этим что-то плавно осело в ней. Голос был немного сломанный.       — Ты просто козёл, Плисецкий.       Развернулась и ушла. Я остался наедине с головокружением и решил про себя: если она не вернется, я повешусь на шнурках от коньков через десять, девять, восемь…       — Почему я вообще так трясусь над тобой?! — возмутилась она, возвращаясь в комнату с телефоном. — Всё, достал. Я вызываю скорую.       — Какая, нахер, скорая? Я всего лишь приложился носом.       — У тебя пол лица в крови! Ты похож на труп из Ходячих… И весь горячий. Ебать, — выдохнула она, набирая сто три. — Где же моё самоуважение?       Был бы я на её месте, ушёл бы и не вернулся. И дверью еще хлопнул желательно. Специально бы посильнее раскрыл — и ХЛОПНУЛ. Чтобы трещина по стене пошла. А Мила настырная, только хуй поймёт, зачем. Плюсиков к карме хочет, что ли?       От привкуса лекарств во рту поднималась тошнота. Я поднялся с кровати и тут же прислонился к стенке, чтобы пережить головокружение; Мила шагнула ко мне, но я бросил на нее злобный взгляд.       В толчке меня вывернуло наизнанку. Всё-таки передоз (я так и не смог решить, жаль мне или не жаль, что я не довёл себя до конца). Почистил зубы, умыл лицо. Вода, стекающая по челюсти вниз, была кроваво-ржавая. Голова не варила ну ваще, и я засунул её под кран. Холодная струя разбилась об затылок, немного остужая мысли. В зеркало решился посмотреть только тогда, когда оттёр рожу от кровавых разводов. Ничего нового там, в принципе, не увидел. То же несчастное выражение лица и желтый синяк на скуле. В отражении маячила Мила — подглядывала в дверную щель. Я разозлился.       — Хватит пялиться.       Ей понадобилось немного смелости, чтобы спросить:       — Что с тобой вообще творится?       — Ничего, в чём бы ты разбиралась, — это прозвучало слишком грубо, и я попробовал сгладить углы. — Знаешь, бегать за мной это рил неуважение к себе. Шла бы ты домой.       — Ты едва на ногах стоишь. Не могу оставить тебя. Просто по-человечески, — вздохнула она и отошла. — Скорая щас приедет. Приготовься ответить им, откуда у тебя синяк на пол лица.       Ну как это откуда? Упал. Оступился на пороге в подъезде. Поскользнулся во время тренировки — я ведь спортсмен. Что с нас, тупеньких, брать.       — Нах ты вообще её вызвала, не пойму.       — Скажи спасибо, что без полиции, — фыркнула она, разглядывая покосившийся торшер. — Вы дрались или дрался только он?.. Ладно, плевать, не отвечай. Ты меня сейчас очень бесишь.       Я решил, что бесить лучше, чем вызывать жалость, и смирился с этим. Через пару минут приехала скорая. Я встретил их как старых друзей (сколько раз им доводилось побывать в этом проклятом месте?). Ничего критичного не произошло — помазали синяк какой-то хренью, померили давление и предложили прокатиться до больницы, сдать какие-то анализы и промыть желудок.       С Милой я разошёлся возле подъезда. Она вышла вместе со мной. В красном пуховике нараспашку и длинном желтом шарфе, обмотанном вокруг головы в три слоя. Она выглядела так, как будто решала что-то нерешаемое (я вспомнил, что иногда так смотрелся Бэк, и стало немного крипово). Перед тем, как распрощаться, я отряхнул с волос осевший снег и выдавил:       — Ок, если я не скажу это, меня совесть сожрёт... В общем... спасибо.       Она не улыбнулась. Поправила шапку с помпоном и ответила:       — Встретимся завтра. Береги себя.       Её слова преследовали меня по пути. Я размышлял о том, почему это вообще для неё важно, чтобы я был в безопасности, вот просто зачем. Откуда в ней взялась эта прохладная, грубая ласка?

***

      Мне казалось (или я хотел, чтобы казалось), что Бэк бродит где-то поблизости. Что я выйду из больницы и встречу его, торчащего у входа как хатико. Потом он скажет какую-нибудь белиберду в своём духе (когда не поймёшь, романтично это или пугающе). Скажет, типа, что его привело сюда сердце, и я тут же растаю, даже не сомневайтесь.       Куда бы он вообще пошёл среди ночи? У него много прикольных товарищей и дядина квартира, хотя он тот ещё чмырь.       Мила говорила, я должен его избегать. Но всё, на что меня хватало, это необъятное желание заполучить Бэка обратно. Его мокрые глаза (воспоминание о них) выводили меня из колеи — это ведь чистой воды сюрреализм, похлеще картин Дали и с привкусом хоррора в довесок. «Знаешь, — вспомнил я его голос. — У меня тоже есть чувства, если ты не заметил». Ну и вот как — как?! — мне эти чувства прочесть? Я ему что, телепат, что ли?       Я возвращался домой с надеждой, что обнаружу Алтына там. Уже представлял, как кинусь ему на шею и поцелую так, что он даже думать об уходе не захочет. Автобус ехал медленно, двигаясь по метели как ёж, забредший в туман. Зажатый в тесном коконе незнакомых людей, я пытался подавить нервный срыв и отвлекался путем пролистывания новостных лент. Ну то есть смахивал новостные сводки, не читая, и проматывал километры инста-ленты, наполненной котами и лайфхаками с рисованием. Всё это казалось хуйнёй какой-то. Даже новые селки Виктора.       Бэк выложил сторис.       Я решил, что это баг. Он никогда не был активным в инсте. Обновлялся на новый год с др, ну и фотки медалей постил. Я потянул ленту вниз, обновляя приложение, но иконка со сторис осталась. Стало ясно как божий день — что бы он там ни выложил, это было угрозой уровня мстителей. Приготовившись ко всему, что угодно, я развернул фотку.       Там был иллюминатор самолёта и взлётная полоса за стеклом.       И подпись — домой.       Хотелось верить что это рофл, но Бэк никогда бы не пошутил так жёстко. Мне понадобился свежий воздух. Я распихал локтями пассажиров и вывалился на первой же остановке. Позвонил ему. Типа, да. Ты можешь отдохнуть от меня пару дней, но съебывать обратно в Казахстан? Туда, куда тебя под дулом пистолета не загнать было? Ты, блять, издеваешься?       Гудки шли, шли, шли. И ещё немного шли. И ещё. Трубку он так и не взял. Звонок сбросился автоматически. Я не сдался и позвонил ещё раз. Потом полез написывать в ватсап, но выяснил, что он кинул меня в чс. В тот момент я осознал всю горечь своего положения.       Бэк не просто ушёл. Он сбежал.       Мысль об этом снесла меня с ног как многотонная фура без тормозов. Метель продолжала завывать, а пальцы замерзали, поэтому я спрятал телефон в карман и попёр домой пешком — до него всё равно было недалеко.       А дома… Дома была ярость. Самая настоящая. Не успев разуться, я ебнул ногой по двери в дедушкину комнату. Что-то треснуло. Не удовлетворился. Разошёлся и ебнул ещё раз, представляя, как ломаются чьи-то кости. Не мои, не Бэка. Условные. На много-много частей. Мир злой. Такой, сука злой! Я заколотил по дереву кулаками. Если бы из мозгов можно было выбить всю грязь, как мы вытряхиваем её из ковров…       Потом, когда набомбился вдоволь, сполз по стене на пол, переводя дыхание. Ну класс. Иду строго по стадиям отрицания.       Посидел немного, разглядывая разбитые костяшки. Поплакал ровно шестьдесят секунд — этого хватило, чтобы успокоиться окончательно. Напомнил себе: беги. Чтобы жить, нужно двигаться. Тело было свинцовым и шевелилось с трудом. Беги, подстегнул я себя, вытирая мокрые щеки краешком худи. Ну давай, блин, поднимайся уже. Ноги двигались неохотно, но я всё же встал и побрел готовить себе ужин.       Долго искал нож, чтобы накрошить салат. Потом вспомнил, опустился на четвереньки и пошарил под кухонным гарнитуром. Там было темно, и на секунду я испугался, что темнота меня укусит. Посветил фонариком — нож валялся в дальнем углу и отсвечивал металлическим светом. Чтобы достать его, пришлось задействовать швабру.       Бэк не пришёл, я поужинал в одиночестве. Прям как в старые добрые, только ощущения хуже. Наверное, потому что раньше я мог полагаться на дедушку, а сейчас… у меня даже одежды его старой не осталось. Всё выкинул.       Спать ложился долго, не мог уснуть. Долго думал, выключать ли свет, в итоге оставил включенным — находиться в этой квартире сегодня было страшнее обычного. В коридоре вибрировала тьма, и, глядя на неё, казалось, что меня засасывает. В окно долбился снег, батареи гудели, не готовые греть меня; я закутался в оба одеяла (для меня и Бэка) и постарался расслабиться. Было холодно, а тепло под одеялом не накапливалось от слова совсем, как будто моё тело уже давным давно перестало источать его. Мерещилось, что по коридору кто-то ходит — медленно, нерешительно, стесняясь показаться на свет. Я вжал себя в икеевскую акулу и оправдал глюки буйным воображением. Я всегда боялся темноты — все эти бабайки в углах давно перестали быть сюрпризом.       Тогда почему так жутко каждый раз?       Что-то в недрах квартиры щелкнуло — раздался гул. Я зарылся в одеялах, уверяя себя в том, что если я не вижу это, то и это не видит меня. И даже так, закопавшись по самое не могу и укрывшись едва ли не с головой, было слышно неровное дыхание. Как если бы кто-то замер прямо у порога комнаты — на границе, где кончался цвет и начиналась вязкая тьма.       Омг, да что с тобой не так, разозлился я сам на себя. Закрой глаза и спи. Ты не спал уже очень давно.       Лампочка лопнула, как воздушный шар, и комната погрузилась во тьму.       Я сорвался с места, запутавшись ногами в простыне, и пулей вылетел из комнаты. Ебнул кулаком по включателю в прихожей и замер на пару секунд. Подумал, да ну его нахуй, и начал одеваться. Стащил с сушки джинсы с футболкой, немного влажные, но ваще плевать. Собравшись с духом, сбегал в комнату за телефоном с зарядкой (и с каждым шагом мне чудилось, как что-то тянется к моим и беспокойно хрипит в затылок). Я чувствовал себя так, как будто вокруг — пожар, сирена воет, и нужно бежать сломя голову… а огонь уже начинал лизать щиколотки и дышать становилось сложно. Беги быстрее! или сгори. Кое-как напялив кросы, я хлопнул входной дверью и вылетел на улицу.       Часы показывали три утра. Я немного постоял под козырьком подъезда, смотря, как в ореоле фонаря танцуют снежные хлопья. Спросил себя:       — Что я делаю?       Не надо кормить шизу. Возьми себя в руки. Вернись домой, разденься. Ляг в кровать и проспи до будильника, как все нормальные люди. Я проглотил ком в горле и прикусил губу. Дома — страшно. Да и не Дом это вовсе. Так, сборник стрёмных воспоминаний. Гигантский гроб премиум люкс с собственной кухней и спальней.       Поэтому я засунул руки в карманы и просто пошёл вперёд. Снег попадал за шиворот, большое спасибо — отрезвляет. Сначала навернул круг вокруг квартала. Потом — вокруг района. К пятому часу снег валить перестал, но ночь всё еще продолжалась. Ночью в городе клёво — улицы пустые и такой простор для раздумий… Хуево, что зима. Зима — это зло. Сидя на замёрзших качелях, я потер друг об друга коленки. Разблокировал телефон и написал Бэку смс: возьми трубку. Подождал пару минут и позвонил. Сидел, как дурак, вдавив айфон в ухо что есть мочи, смотрел на заснеженные хрущевки и слушал гудки.       Конечно, он не ответил. С каждым таким разочарованием во мне сдыхала нервная клетка.       К семи я дошагал до ледового комплекса. Первые минут пятнадцать просидел на заснеженных ступеньках. Еще немного — поскользил на замерзшем асфальте. Без коньков, конечно, не попрыгаешь, но всё равно весело и немного тепло. Посидел до утра в круглосуточном помещении сбербанка, а потом, когда каток открылся, пришёл как ни в чём не бывало. Здравствуй, тренер. Что-что? Неважно выгляжу? Поменьше расспросов, ха-ха, интервью со мной не бесплатные. Моя спортивная сумка была заперта в личном шкафчике, тк таскать её туда-сюда каждый день мне было очень сильно лень. Оно, оказалось, к лучшему.       В голове была неразбериха и навязчивое желание поспать, но боли было больше — и её нужно было куда-то вымещать.       Лёд был тихий и пустой. Как будто бы только для меня.       Я чикрнул по нему на пробу, с наслаждением вслушиваясь в хруст льда. Такой хороший, нежный звук. Хоть на асмр пускай. После небольшой разминки я оттолкнулся от бортика и принялся репетировать Олимпиаду. После выписки из больницы я срался с тренером ещё пару раз. Мы собачились в его кабинете, перебивали друг друга и делились пассивной агрессией. За своё место на льду я дрался не иначе, как лев, и в итоге отвоевал его.       Он сказал, что, сдохни я на Олимпиаде, он меня из мертвых достанет и собственноручно выпнет из спорта. Я согласился и решил, что выдержу. Вот заберу всё золото, а дальше — хоть в катафалк.       Моя новая хореография носила чисто автобиографический характер.       Тупо автограф на льду.       Я хотел, чтобы всё это сочилось наружу. Большой проволочный ком трагедии, весь в узлах — не распутать. Боль перфекциониста, когда не сходится узор на паззлах в три тысячи ебаных штук. Ужас человека, пронзающий его перед тем, как все планеты схлопываются в ряд. Чёрная дыра, засасывающая сама себя. Длинный монотонный рык перфоратора, дробящего пыльный бетон. Крик ребёнка, забившегося в угол под ванной. Барабанная дробь, знаменующая плот твист – дробит воздух, но не прекращается. И чей-то взгляд. Он буравит затылок. Кто-то стоит в темноте и ждет, когда лампочка в твоей спальне лопнет.       Всё это — в моей голове, существует одновременно. И выносить это просто невозможно.       Я катался несколько часов перед тем, как впервые почувствовать усталость. Перекусил в местном буфете и прокатался ещё несколько. К середине дня глаза сами по себе слипались и ничего годного я из себя выдавить не смог, сел на скамейку и размяк. Если начинаешь косячить — лучше вовремя прекратить. Иначе просто взбесишься от того, какой ты кривоногий, а сделать с этим ничего не сможешь.       Мила пришла без предисловий — внимательно оглядела с головы до ног и нахмурилась.       — Ты выглядишь очень хуево.       А, вот так вот, да?       — Ты тоже не блеск, — она дернулась, как будто хотела дать мне по башке. — Тени отстой.       Голубые. Сероватые на бежевой коже. Такими вообще ещё красятся?       — Хамло. Ты сегодня спал вообще?       — Не твоё дело, — ответил я и понял, как это звучит. Как «ну да, вообще-то, не спал, но я не хочу об этом говорить, чтобы ты не думала, что я умоляю о помощи и ах да если слышишь мой жалобный крик, то заткни себе уши». Мила тяжело вздохнула. Опустила спортсумку на пол и осторожно присела передо мной на корточки, как будто говоря с ребёнком.       — Просто скажи, как есть. Я не прошу излить душу.       Я сделал медленный выдох.       — Мне неуютно в собственной квартире, поэтому я всю ночь шатался по городу, — о том, что я трусливо сбежал, я грамотно умолчал. — Короче да, сегодня я без сна.       Её взгляд сразу стал… таким, каким я не хотел, чтобы он становился. Хватит жалеть. Я уставился на девушку, надеясь, что она сморгнёт эту скорбь и сделает вид, что всё ок. Потому что всё, баста. Я не такой. Поэтому хватит, хватит, хватит меня жалеть!       — Ты, вроде, переехать хотел.       — Сейчас, — вдох через нос. — Слишком сложно об этом думать.       — Ясно. Можешь пожить у меня, если хочешь, — просто сказала Мила и поднялась.       Я спрятал руки в карманы олимпийки, чтобы не выдать, как они судорожно вцепились в ткань. Что это вообще за предложение такое? В чем подвох?       — Ты вроде с ебырем своим живёшь.       — Мой ебырь, — спокойно ответила она. — Уехал в Краснодар к родителям. А ещё… я уже говорила это, но повторю: ты для него просто девка с членом, так что нашу ночёвку он расценит не иначе, чем девичник, — она вытащила из сумки коньки и ловко запрыгнула в них. — Ну так чё, погнали?       Ты не должна этого делать просто потому, что жалко, думал я. Я не бродяжка какая-нибудь, чтобы подбирать меня с улицы. У меня всё ещё есть дом. «дом с маленькой буквы» — напомнил себе сразу же. Дом тёмный, холодный и жуткий. Дом без Бэка. Дом, в который ты можешь войти и не выйти вовсе.       В общем, всё закрутилось, и после тренировки мы поехали к ней.       С тех пор, как я был тут в последний раз, в квартире поменялась мебель с обоями и стало чуть больше места. Запах остался прежним — мягким и немного пряным. Свежим. Мила стянула с себя высокие кожаные сапоги и прошла вглубь однушки. Расстегивая куртку, я уловил краем глаза, как она набрасывает плед в сердечко на не собранный с утра диван.       — Эм. Тут только одна койка, так что мда, — она озадаченно почесала затылок. — Можешь лечь на диване, а себе я постелю на полу.       Я расшнуровал кросы и осторожно оставил их возле порога.       — Пол сойдёт.       Она хмыкнула.       Это всё как-то неловко. Никогда не ночевал вместе с девочками. А с девочками в принципе… неловко. Зелено-синяя палетка теней на полочке перед зеркалом; увляжнялки, крема, тональники. Стена — фотообои с видом на Нью-Йорк в фильтре сепия. Классный торшер из икеи и стеклянный журнальный столик с последним выпуском Вог. Если она интересуется этим, подумал я, то почему одевается как сельская модница?       Она накормила меня остатками борща и села зависать в ноутбуке. Мне казалось, что, нарушь кто-нибудь из нас тишину, мы слово за словом доберёмся до сути и затронем тему, которую трогать в принципе не хотелось. Поэтому я взял одежду её парня, которую Мила добродушно пожертвовала.       — Он точно не против?       Она оторвалась от разглядывания полок с одеждой и улыбнулась.       — Ты что, боишься Владика?       — Не хочу лишний раз быть отпизженным. Ну, знаешь, картина маслом — он возвращается из Краснодара, а я стою на кухне в его штанах и готовлю нам омлет.       Мила рассмеялась. Вытащила какие-то тряпки и всучила мне.       — Ладно, только не сердись, но он знает, что у тебя есть парень, — я возмущенно раззинул рот. — Я не говорила, кто это! Просто его бесило, что я бегала к тебе в больницу, и мне пришлось прояснить ситуацию, — она подождала моей реакции и напряглась, когда ее не последовало. — Ты что, злишься что ли?       — Да! Я злюсь! — взмахнул руками я. — Это был херов секрет! А теперь я всё чаще узнаю от людей, что они в курсе… а если я проснусь завтра и об этом будет знать весь мир?!       — Не тупи! Влад не такой, — отмахнулась она. — Кто, кроме нас с ним, может знать ещё?       Гоша, блин. Тренер тоже знает — я уверен, он слишком чуткий. Мила с Владом. Виктор. Пять. Кто-нибудь из них может расколоться. Гоша расскажет своей подружке, Влад — корешам, Виктор расскажет Кацудону, а Кацудон — ещё кому-нибудь. Запустится цепная реакция (или она уже?).       Я опрокинул голову на бортик ванной. В горячей воде многочисленные порезы на ребрах чесались. Мне казалось, что я бумажный, что вот-вот размякну в воде и превращаюсь в вязкую клейкоцеллюлозную слякоть. Что я вообще здесь делаю, в этой маленькой оранжевой ванной с милейшей плиточкой в цветочек? Не вписываюсь. Как выброшенная пачка из-под чипсов на райском берегу Таити.       От бойфренда Милы мне достались домашние шорты и майка. Я примерил её и занервничал — запутанные сети порезов, ожоги и невесть откуда взявшиеся синяки, всё это как на показ. Та самая часть меня которой нельзя касаться. Пару секунд я с отвращением пялился на себя в запотевающее зеркало, и только потом, не придумав ничего дельного, высунул голову из ванной.       — Эй.       — Ну наконец-то, — откликнулась с кухни Мила. — Я думала, ты там утонул.       — Я насчёт шмоток. У тебя нет ничего… эм, позакрытее?       Послышался громкий ржач.       — Ты меня, что ли, стесняешься?       — Мне на тебя насрать! — вспыхнул я. — Есть или нет?       — Ща посмотрю, — её шаги удалились в сторону комнаты.       — Оставь у двери, — буркнул я и закрылся на замок (потому что для Милы личного пространства, видимо, ещё не придумали; если бы она захотела, то просто ворвалась бы без стука).       Мы мало разговаривали вечером. Она попыталась заинтересовать меня «Тьмой» на нетфликсе, но что-то не зашло. Ночью пытался поспать. Мила валялась где-то на диване (я мог видеть только её макушку, завернутую в теплое одеяло). На полу, в принципе, норм. В квартире было тепло от мощного советского обогревателя, шторы закрывали окна, а комнату освещал ночник. Ну, знаете, такой… с забавными цветными пузырями. Не помню, как называется. У Милы он был розово-пурпурный, масляные шары перекатывались под стеклом и оставляли на стенах блики. Я лежал с закрытыми глазами, ловя веками розовый цвет, и растворялся в легкой дреме. Под подушкой лежал телефон, на нём — ноль принятых звонков от Бэка. Мысли о нём по-прежнему делали больно. Я думал о том, что его объятия утешали бы лучше тысяч… нет — ста тысяч розовых ламп.       Мысли снова заворачивались в спираль, ноги просились в коньки — договорить то, что ещё было не сказано. Иногда эмоций становилось так много, что я чувствовал необходимость выжать их из себя, как воду из камня.       — Юрец.       Я с неохотой разлепил глаза.       — Чё?       — Ты не спишь?       — А так не понятно? –цокнул я. — Чего надо? — рыжая макушка молчала. — Ну?       — У тебя там шрамы, да? — тихо спросила Мила. — Под футболкой. Типа селфхарм.       Я почувствовал, как проваливаюсь сквозь этажи.       Мила-мила, ну почему ты такая, а?       — Как ты поняла?       — Интуиция.       Ведьма.       Она завозилась и похлопала рядом с собой.       — Залезай сюда.       — Нахуя?       — Я сказала лезь!       Пришлось подниматься и переползать на диван. Мила подвинулась, чтобы освободить место. На ней был короткий топ и длинные пижамные штаны. Волосы всклокочены от подушки, а глаза — серьезные-серьезные. Я сел напротив нее по-турецки, смотря, как в голубой радужке играют розовые искры.       Сначала она просто смотрела. Пристально. Потом протянула руку вперед (уверенно, не дрожа) и запустила под мою футболку. Я дёрнулся.       — Ты чего творишь?!       — Замолчи, Плисецкий. Просто замолчи.       Руки у Милы теплые. Медленно, чтобы не спугнуть, она повела ладонью вверх, собирая складки одежды. Я отвел глаза, чтобы не видеть, как обнажается это дерьмо. Я чувствовал себя голым, и мне было пиздец как стыдно — за каждую царапину, порез, очерчивающий форму ребра. Не лезь мне в душу, хотелось огрызнуться мне. Не лезь. Мне. В душу. Укушу.       Когда я осмелился взглянуть на Милу, ее глаза подозрительно блестели.       — О чём ты думаешь? – спросил напрямую; иначе хер её, ведьму, поймёшь.       — О том почему я не заметила раньше. Почему ты тусил с нами всё это время, и ни один из нас не заметил, что… — она убрала руку и вдруг шмыгнула носом. — Почему за тобой таскаются фаны с фотиками, но никто ничего не понял. Почему…       Девушка быстро вытерла глаза. Я испугался. О боже, нет. Только не это…       — Ты чё? — она всхлипнула. — Хули ты плачешь, Мила? Это мои шрамы, а не твои.       — Тогда почему не плачешь ты?       И правда — почему? Мила оплакивает мои раны, а Бэк — страдает за мои проблемы. Я хотел сказать, что она ни в чём не виновата, но она заговорила снова. Голосом на грани истерики.       — Когда мы только познакомились, тебе было тринадцать, ты был таким живым… Таким маленьким настырным говнюком. А сейчас я смотрю на себя, и у меня на душе пиздец гадко… и я боюсь теперь… что ничего уже хорошо не будет!       Она закрыла лицо ладонями. Я окаменел. Зачем ей вообще было думать о каком-то там мне? Мы же даже не друзья. Может быть. Теперь не уверен. Я хотел уйти из этой хаты нахрен, уйти из города, из страны, с планеты. Я хотел, чтобы от меня ничего не осталось. Потому что всё, что я несу, это проблемы, проблемы, проблемы. Потому что вот — Мила сидит передо мной, и слезы скатываются по её щекам.       Давай, подтрунил я себя. Перед тобой плачет девушка. Сделай с этим что-нибудь, Плисецкий. Не превращайся в конченого мудака. Сделай так, как это делал Бэк.       — Ну хватит уже, — не выдержал я и несильно потянул её к себе.       Это так странно, ловить чьи-то всхлипы в плечо. Обнимать Милу тоже странно. Обнимать кого-то, кто не Бэк, в принципе очень непривычно. Я погладил её по спине — условности — и уставился на плавающие в ночнике пузыри. В груди раздувалось чувство, натягивалось и грозилось: взорвусь! У неё теплые руки и лоб. В сравнении с Милой я оказался выше и шире, в очередной раз убедился — вырос. Вот уж не думал, что взросление может оказаться сюрпризом. Пик рыданий прошел быстро, но девушка не спешила отрываться и вкрадчиво шептала в шею:       — Юрец, ты не должен молчать, когда тебе хуево. Слышишь?       — Я не нытик, — фыркнул я. — И я не хочу, чтобы кто-то из-за меня ревел, вот как ты сейчас. Я не жалкий. Нахер всё это.       — Ты не жалкий, — согласилась Мила. — Ты просто… беспомощный. Безнадёжно беспомощный, — от этих слов сердце провалилось в легкие; через пару секунд она отстранилась и вытерла мокрые глаза. — Всё. Наревелась.       — Полегчало?       — Немного. И ты реви, если хочется, — я грустно усмехнулся. — Хочешь поговорить… о чём-нибудь? — мотнул головой. — Тогда… э… что я вообще могу сделать для тебя?       Пиздец, подумал я. Ты уже сделала слишком много. Я молча пялил в голубые глаза — как замкнуло. Как так оказалось, что всего за два дня она перешагнула ту дистанцию, которую некоторым не перешагнуть годами? Не ебу. Просто ведьма, говорю же. Или же меня просто легко купить заботой. Я смотрел и слышал, как тяжело в груди бухает сердце; что-то теплое растекается от макушки до затекших пальцев на ногах.       — Просто будь такой же, как всегда.       — Поняла, — она утерла хлюпающий нос и улыбнулась. — Окей, я сейчас просто не засну после такого. Хочешь чай?       И мы пили чай. Сидели на кухне за одной стороной стола и вливали в себя горячее. Чай был со вкусом ягод — у неё была классная пачка с ассорти. На дне чашки плавали чаинки размером с песок. Мила так хорошо устроена: поревела чуть-чуть — и забыла. Сейчас она была расслабленна и довольно макала в чай юбилейное. Я покрутил в пальцах чайную ложечку.       — Мила.       — А?       — Ты не права насчёт Бэка.       Она фыркнула.       — Опять ты за старое.       — Нет, ты выслушай. Он тоже хочет мне помочь… так, как умеет. Если бы не он, я бы здесь не сидел. Меня бы в принципе, наверное, не было, — девушка поджала губы. — Я люблю его.       — …ого, — кажется, для неё это стало откровением. — Реально?       — Да, вот так. Он пытается мне помочь, а я просто ломаю его. Я тупо кусок говна, который выматывает людям нервы, я… — почувствовал, как из меня прут мысли. — Я не понимаю, почему нравлюсь кому-то. Я даже самому себе не нравлюсь.       — Ты слишком сильно рефлексируешь, — заметила Мила. — Слишком глубоко закапываешься и путаешься в том, что видишь. А ты не анализируй вообще. Просто… живи.       Не то, чтобы это было открытием для меня.       — Это не так легко, как ты думаешь.       — Ну ничего, Юрец. Прорвёмся.       Она сказала это легко и мечтательно, сонно разглядывая керамических бабочек на солонке. Легко ей говорить. Легко говорить за других.       — Ты веришь в это?       — Я хочу в это верить. Всё, что касается тебя, зависит от тебя, рил, — она широко зевнула. — Ах! Ладно, я нагуляла сон. Пойду спать, — она шаркнула ножками табурета и протянула мне руку для пожатия. — Ну так что, друзья?       В этот раз я не мог не согласиться.