Холодные окна

      Бэк провёл языком по губам, слизывая с них слёзы, и накрыл меня крышкой гроба.       — Прощай.       Я ахнул и вывалился в реальность. Майка прилипла к потной спине. Я дал себе пару секунд, чтобы начать дышать, и повернулся лицом к ночнику. Вроде светит. Выветривает темноту, но не кошмары. Пробуждение после них теперь чувствуется иначе — раньше оно было резким, как холодный брызг в лицо; рывок на кровати; пальцы, сжимающие одеяло до треска. В последнее время это происходит постепенно. Медленное осознание утопления. Ты замираешь в покорном ожидании, пока легкие заполняются водой. Лежишь, не в силах двинуться, и задаёшься вопросом: отчего сердце так отчаянно вжимается в пол — страх или гравитация?       Внутри бурлило, как в жерле вулкана. Проткни иглой — и из-под кожи хлынет пар. Чесались руки — так сильно просили порезов. Старые раны затягивались, а для новых было не время. И не место. Я сидел в милиной ванной, обкусывая запястья, и думал о том, что резаться в чужом доме — некрасиво. Ну минимум неуважительно, блин. У меня здесь ничего своего — ни ножа, ни лезвия, а портить ляжки девчачьим бритвенным станком это ваще верх наглости. Нет, говорил я себе, водя пальцами по выпуклым кафельным бабочкам. Я не могу сделать это здесь.       Но хотелось.       Хотелось вскрыть руки от подмышек до среднего пальца, чтобы кровь текла, текла, текла, текла прямо вниз, опустошая, забиваясь в поры, чтобы боль била в мозг хлыстом, притягивая внимание к себе. Не попытка сдохнуть, а бесплатный психотерапевтический сеанс. Каждый раз, после очередного кошмара, чистая кожа просила ножа. Я не мог дать ей этого. Оставалось курить в подъезде и вдавливать окурки в себя, прижигая родинку за родинкой. Короткий импульс, ударяющий в голову — я отвлекаюсь от всякой грустной херни рекордные пять секунд.       — Потуши.       Мила появилась на лестничной клетке, шурша пакетами из Дикси. Я замер с дымящейся сигаретой между пальцев. Прятать её было бессмысленно.       — А?       — А ты не видел? Там внизу возле лифта табличка. В подъезде курить нельзя, — пояснила Мила; я кивнул и потушил об запястье; она наблюдала за этим, стиснув зубы, но не сказала ни слова. — Я купила всё, что ты просил, так что сваргань чизкейк по-братски.       Не стоило давать понять, что я умею готовить. Мила беспардонно пользовалась этим — сделай это, сделай то, хочу картошку, хочу тушёную, хочу с овощами, хочу, блять, с курицей. Я бурчал поначалу, но в какой-то момент задумался: а может, все правильно? Можно делать всякие вкусные штуки и представлять, что это плата за проживание. Мила с аппетитом сметала всё, что бы я ни приготовил, и, смотря на её довольное лицо, я чувствовал, как успокаивается совесть.       Энивей, легче думать о рецепте чизкейка, чем о том, что Бэк не появлялся уже вторую неделю.       Бэк не появлялся вторую неделю.       Я замер с венчиком в руке, переваривая эту мысль, и очнулся от голоса Милы.       — Что думаешь?       На ней был новый костюм. Он был тёмно-фиолетовый, как космос на картинках в гугле, с перламутровыми камушками повсюду. Я обвёл взглядом усеянные блестками плечи и подумал, что, попади на Милу луч света, она бы засияла словно диско-шар. На её шее был повязан сиреневый шифоновый шарфик. Она стояла, вся из себя распрекрасная, с растрепанным пучком на башке и в розовых махровых носках. Забавная.       — Ну так что? — она покрутила бедрами, пуская полупрозрачную юбку в пляс. — А макияж зацени какой! Нравится?       Бордовые тени на веках и отличвающий синим глиттер. Красная помада. Пик безвкусицы. Смерть глазам. Я сдержался от гнусных комментариев — нельзя хамить Миле после всего, что она для меня сделала.       — А тебе нравится? — охуенно, ответила она. — Это самое главное.       — Юрец, бля, ты по-честному скажи.       — Я не ценитель, — по-честному. — Меня вообще бесит мейкап.       — Это просто часть представления! Типа, камон, чел. Профессиональные издержки… — скучающе произнесла Мила и потянула пальцы к начинке для чизкейка; я шлепнул её по руке. — Ай! А знаешь что? Хочу накрасить тебя на Олимпиаду. Разрешишь?       — Даже близко не подпущу, — нахмурился я, разливая начинку в форму.       — Душнила. Костюм свой примерь хотя бы.       У меня он был потрясающий. Как платье Эльзы из Фрозен 2 — белый и снежный, с ледяным узором на полупрозрачной ткани. Там, где предполагалось быть ключицам, светились два кристальных цветочка. Мне хотелось взять ножницы и отпороть их нахер, но тогда бы остались дырки. Я примерил его один раз, чтобы убедиться, что сидит удобно, и быстро стянул через верх. Моё лицо всё портило.       Как говняная тряпичная кукла в платье из фарфорового набора. Внезапно идея быть накрашенным перестала казаться ужасной. Было бы неплохо стереть лицо белизной и нарисовать его заново — хорошим, щекастым, румяным, без черных провалов под глазами.       — Костюм дома, — сказал я. — Не хочу возвращаться туда как можно дольше.       Девушка погрустнела и неловко почесала затылок.       — Да, кстати. Влад звонил с утра. Приезжает через пару дней.       Повисло напряженное молчание. Мила уставилась в пол с таким видом, будто ожидала взрыва атомной. Я понимающе кивнул.       — Окей. Я съеду.       — Да нет! Я не об этом… — начала оправдываться она. — Я имею в виду, я тебя не выгоняю. Можешь остаться, если хочешь… просто хата маленькая, а нас будет трое, плюс Влад иногда такой ревнивый ублюдок…       — Я же только что сказал, что съеду, — раздраженно повторил я.       Но что-то не давало ей покоя. Она посмотрела пристально, надеясь найти в моём лице малейшие признаки тревоги. А я не тревожился. Я думал о том, как будет хорошо завалиться в свою ванную и от души полоснуть по рёбрам. В конце концов, две недели в тишине и покое — это не то, к чему стоило привыкать. Жизнь, которую я прожил, учила за разом раз: безопасность мнима.       Так или иначе, ты всегда вернёшься в темноту. В дом, полный призраков.       — Я могу попросить Гошу приютить тебя на день-другой. Если ты боишься встречи с бывшим…       — Он не бывший, — ещё сердитее огрызнулся я. — А настоящий. Я думал, что объяснил понятно.       Иногда её желание помочь имело обратный эффект.       Она пыталась меня перевоспитать, но всё, что получалось, это в очередной раз указать мне на собственную проблемность. Она брала мою любовь к Бэку и безжалостно сминала её, как тетрадный листок, рвала на кусочки и вздыхала — всё это неправильно. Твои, Юра, чувства — неправильные. Так быть не должно. И за это я сильно злился на неё. Типа, как ты смеешь? Любовь к Отабеку была единственным светлым пятном во мне. Я всегда думал о ней, как о чём-то исцеляющем; как о том, в чём я точно не мог ошибиться. Но Мила говорила: ошибаешься.       А мне всего лишь хотелось верить, что я делаю хоть что-то правильно.       Что хотя бы любить умею по-человечески.       Мила отрицала: и любить не умеешь, и любишь не того, и понятие любви у тебя по-своему ненормальное. Кидала ссылки на треды в тви - про абьюз, про токсичность, про любовь. Я пролистывал их с тяжелым сердцем перед сном, невольно ища совпадения, и, засыпая, мечтал о том, чтобы почувствовать тяжелую Бэкову ладонь на груди. Чтобы он читал моё сердцебиение, как азбуку морзе, и целовал меня в солнечное сплетение.       Я любил его, даже если это было сто раз не норм. Да хоть тысячу раз не норм.       Хоть сто тысяч миллион.

***

      Легче, чем дома, и легче, чем у Милы, становилось только на льду. Так не болела душа, зато болело в груди — на примитивном физическом уровне. Кружилась голова, ноги под конец дня становились ватными от бесконечных прыжков и спортзала. Я пил таблетки, но ровно столько, сколько скажет Мила — аргументы, что два раза в день мне мало, совсем не волновали её. Она била ладонью по справке из больницы и чеканила: в рецепте сказано дважды! А я бы смело умножил эти дважды на три.       Как-то раз в глазах потемнело так сильно, что, резко нырнув в черноту и так же резко вынырнув из неё, я обнаружил, что лечу прямиком в бордюр, и успел затормозить до столкновения. Уперся в бортики, отдышался. По льду скользили чёрные мушки — я попробовал раздавить их ногой, но в итоге едва не разъехался на ровном месте.       Думаете, пытаюсь вызвать сочувствие? Нахуй сочувствие. Такое состояние — обыденность. Я уже растерял все силы жаловаться на собственную немощность.       — Эй, — окликнул знакомый голос. — Ты в порядке?       Олег.       — В норме, — я убрал волосы со вспотевшего лба и выпрямился.       Олежек взволнованно оглядел меня с ног до головы и поджал губы.       — У тебя кровь из носа, — и протянул мне своё полотенце. — На, вытри.       — Спасибо, — немного замявшись, я провёл полотенцем по лицу, размазав по нему небольшое кровавое пятнышко; всего пара капелек — было бы из-за чего переживать. Иногда прям фонтаном хлещет.       — У меня есть таблетки от давления.       — Не надо.       — Будешь ещё кататься?       — Нет, — наверное, слишком резко произнёс я, потому что он приуныл. — Я здесь с утра торчу.       — Я тоже, — признался Олежек и пригладил свои каштановые волосы. — С самого завтрака не ел. Мама вон орёт, что я дома только ем и сплю, — я выбрался на скамейку, чтобы переобуться, а он как-то незаметно приклеился ко мне. — А я такой: мам, блин, всё само собой не отрепетируется. И она просто: посуда тоже сама собой не помоется! Ну мам, ну чё за… — вздохнул он.       Я слабо улыбнулся. Мило. И сам Олежек милый — не как девочка, а как-то по-своему. Добрый, целеустремленный, классный. Гнездо на башке, честные глаза и яркий огонь в зрачках — настоящий главгерой из сёнен аниме про спорт. Я вспомнил, как он ревел, когда подвернул ногу пару лет назад — ко мне в тот день впервые пришло осознание: как же много нас таких, стремящихся к победе. Какой он, лёд, всеобъемлющий, что может соединить нас всех.       — Юра, — снова подал голос Олежек. — Точно-точно всё в порядке? Я понял, что завис, разглядывая шнуровку на кедах. Моргнул. Отвис.       — Точно-точно. Домой не собираешься?       — Друзей жду.       — В буфет сгоняем? — он посмотрел с таким видом, как будто я предложил улететь на Марс, но всё-таки кивнул.       Не было, в принципе, причины, по которой мне хотелось быть с ним ласковым. Олег просто был хорошим. Я оглянулся на него, буравящего взглядом морковный пирог за витриной, и вдруг отчетливо увидел картину из прошлого. Мне тринадцать. Виктор свозил меня в кино на трансформеров, купил сладкий попкорн и колу. Он сидел на кожаном диванчике в холле, лениво листая анонсы, и я спросил, а не праздник ли сегодня (ведь должна была быть причина, по которой я заслужил такую радость?). Он удивился: ты просто хороший мальчик, Юра, и заслуживаешь того, чтобы сходить в кино просто так.       Вспомнив это, я улыбнулся, а потом вздрогнул — нет, о господи, это же… фу. Я не такой, как он. Я не собираюсь…       Понабрав всего на один поднос, я пресек попытки пиздюка достать свой кошелёк.       — Я как-то был в Японии, — мысленно вернулся на три года назад. — Там сэмпаи всегда платят за младших. У нас здесь, конечно, не Токио, но… — Олег сконфуженно промолчал. — Никогда не слышал о таком?       — Слышал, вроде бы. Виктор Евгеньевич рассказывал, — промычал он и сел со мной за один столик. — Спасибо… было не обязательно.       — Ты не жрал с утра, — фыркнул я. — Должен же кто-то побыть твоей мамочкой.       — Обычно это Мила, — усмехнулся Олежек и начал уплетать за обе щёки. — Постоянно таскает мне хэппимил из мака. Она крутая. Вы ведь друзья? — я кивнул. — А за тобой она тоже с косметичкой бегает?       Я не сдержался и прыснул.       — Бывает иногда.       Олежек округлил глаза и внезапно засветился изнутри — как включателем щёлкнуло.       — Вот знаешь, ты в натуре совсем другой, чем кажется со стороны. Я думал, ты терпеть меня не можешь.       Настал мой черёд удивляться.       — Это с какого перепуга?       — Не знаю! Ты просто всегда так выглядишь, как будто всем смерти желаешь, — я нахмурился, он растерялся. — Без обид, ладно? Я тебе честно всё выкладываю. Все, блин, постоянно говорят мне, что я буду на твоём месте когда-нибудь. Вот. Такие, типа: ууу, в затылок Юре дышишь. Тебя такое не бесит? Я думал, что бесит…       — Нет, — резко оборвал его я; нифига не понимаю, если честно. — В смысле, что за хуйня? Я про тебя вообще никак не думал. Все мы рано или поздно заменим друг друга.       — А я Якову так сразу сказал.       — Пошёл Яков нахуй.       — Ты злишься?       — Нет, — буркнул я, абсолютно злой. — Ешь уже.       Олежек кивнул и принялся доедать свою порцию. Я фыркнул. Интересно, когда же он настанет, этот исторический момент, когда мне придётся уступить другому. Когда мне будет за двадцать? Но Виктору, например, уже тридцать, и он всё ещё держит форму. Я даже не уверен, сместил ли я его или он всё еще номер один. Официально это нигде не указывается… было бы клёво посмотреть на него свысока хоть раз.       — Вот о чём я и говорил, — прервал мои мысли мальчик. — Ты добрее, чем кажешься.       Ошибаешься, хмыкнул я. Всё именно так, как видится. Пару минут назад я задавался вопросом о том, с какой корыстью я тебя тут кормлю и не собираюсь ли случаем трахнуть. Ну и ме-е-ерзость.       Настроения быстро не стало, и я начал решать, как бы так продолжить диалог, чтобы закончить на мирной ноте, однако долго думать не потребовалось. Мила возникла у нашего стола и выдохнула.       — Нашла тебя, Юрец! Привет, Олежек, — он коротко кивнул ей, уплетая торт пластиковой ложечкой. — В общем, расклад такой, что, эм… у главного входа тебя кое-кто ждёт и просит, чтобы ты пришёл побыстрее.       — Да ну? — напрягся я. — Кто же это может быть?       — Э… не могу ответить. Сорян. Он сказал, что если я скажу, то ты поведёшь себя непонятно… — девушка отвела смущённый взгляд в сторону, пряча в них все ответы. — В общем короче, иди. Тебя ждут.       Я шёл и думал, с какой вероятностью это мог оказаться Бэк.       Это было в его духе — припереться в самый неожиданный момент, создать ощущение загадки и вот это всё говно, которое мы проходили сто раз. Я предположил, что он вернулся домой, но понял, что я там не живу — и попёрся искать сюда. Если это он… я притормозил перед тем, как выйти наружу, и приложил руку к груди. Сердце билось так сильно, что я чувствовал сквозь пуховик: тудум, блять, тудум, тудум. Если это он, что я буду должен сделать? Что сказать?       Потоптавшись на месте, сказал себе: будь, что будет. В конце концов, с Бэком всегда срабатывает. Развеяв все сомнения нахрен, я распахнул дверь. Приготовился творить хуйню на эмоциях, но все мысли мгновенно перемешались, стоило мне завидеть Виктора.       — Ты?.. — прозвучало почти разочарованно.       — Привет, — он небрежно взмахнул рукой. — Попросил Милу позвать тебя, потому что боялся, что ты сбежишь, едва завидев меня на горизонте.       — Я и сейчас могу сбежать, — напомнил я; Виктор покачал головой.       — Давай без этого сегодня. Есть серьёзный разговор.       — Ещё один серьёзный разговор, — опять двадцать пять. — Что в этот раз? Суд или благотворительность?       — Что-то посередине, — улыбнулся он и спустился на несколько скользких ступенек вниз. — Поговорим в машине. Холодно.       Любопытно, усмехнулся я про себя. Ему холодно. Я думал, что лёд не замерзает.       Машина была незнакомая и, очевидно, новая. Чёрная и блестящая. В салоне пахло чистыми чехлами и мятной ёлочкой, свисающей с зеркала заднего вида. Я хлопнул машинной дверцей. Вслед за хлопком последовал щелчок — дверь закрылась на замок. Виктор повернул ключом, и машина двинулась с места.       Что за херня?       — Ты что… похищаешь меня? — испуганно выдавил я.       — Похищаю?..– обескураженно переспросил мужчина, выруливая на главную дорогу. — Не сходи с ума… когда это я успел зарекомендовать себя как похитителя?       — Тогда куда мы едем?       Мужчина задумался.       — Определённого места нет. Я просто избегаю лишних глаз. Возле комплекса было слишком людно, и я видел фургончик со сми.       — Не уезжай далеко, — попросил я, нервно теребя ремень безопасности. — Остановись там, где я знаю местность.       — Боже, — вздохнул Виктор. — Юра, ты что, серьезно… — он бросил беглый взгляд на меня и прикусил язык. — Хорошо-хорошо. Здесь нормально? — он указал на небольшой застой гаражей неподалёку от тесного двора; я кивнул.       Почему-то похищение было тем, что пришло мне в голову первым.       Хотя это, блин, тупо. Виктор не такой человек. Ублюдок, конечно, тот ещё, но он бы не стал… хотя, если задуматься, в первые годы знакомства я искренне верил, что он ни за что не пересечёт черту в наших тренерско-отцовских отношениях. Так и говорил себе — он бы не стал. А потом, когда он сделал это, я убеждал себя, что это не из грязных помыслов. Он бы не стал мною пользоваться. Он бы не стал.       В машине работала печка. Я расстегнул молнию на куртке. Виктор был одет в своё любимое зимнее пальто с бежевым кашемировым шарфиком — сто процентов из юникло. На пальцах кольца; на голове — укладка, гласящая я старался сделать так, чтобы вы думали, что я не старался. Легкая улыбка на розовых губах, а во взгляде всё то, что не поместилось в улыбку — замешательство, волнение и что-то ещё, трудно считываемое.       Перед тем, как перейти к сути, он перегнулся на заднее сиденье и вытащил коробку конфет в шикарной золотистой упаковке с закосом под лакшери.       — Подарок поклонниц. Очень вкусные. Хочешь?       Я с недоверием покосился на мужчину.       — Ты пугаешь меня всё больше и больше.       На долю секунды выражение его лица потеряло всякую прозрачность. Потом он улыбнулся, откинул коробку назад и сделал вид, что всё в порядке.       — Точно… Ты не любишь, когда перед тобой заискивают, верно? — я согласно промолчал. — Тогда не буду тянуть. Мой давний друг работает в сми. Вчера он позвонил мне, чтобы сказать, что некоторые личности начали копать под тебя.       — Это не новость, — хмыкнул я. — Они постоянно за мной шатаются.       — Это немного другое… Не знаю, кто этим занимается и кому именно это надо, но, кажется, слух о тебе и… Отабеке залетел не в те уши, — я напрягся; он смотрел перед собой, словно подбирая аналогию. — Видишь ли, одно дело - копать непонятно где, чтобы найти непонятно что. Совсем другое - когда имеется карта сокровищ. Понимаешь?       Я сглотнул.       — Эти слухи… совсем безобидные. Какая ещё карта сокровищ?       — У этого слуха больше всего шансов стать правдой. Нет... Он и есть правда. Скажи мне, пожалуйста, кто-нибудь знает о твоих отношениях? Знает? — я подавленно кивнул. — А ты знаешь, кто они? Их всех?       — Мила, — первое, что пришло на ум. — Гоша. Тренер, наверное… и ещё один. Может, парочка. А может, уже не парочка, — удручённо закончил я.       Виктор вздохнул и недовольно откинулся на спинку сиденья. Он выглядел так, словно я умудрился разочаровать его, хотя каким хуем это важно для него, непонятно. Я так ему и сказал:       — Ты так злишься, как будто это тебя касается.       Мужчина вдумчиво пожевал губы. Они быстро раскраснелись (почему ты вообще смотришь на них лол).       — Я злюсь, потому что знаю: если есть уверенность, что слух — это правда, они вцепятся в него, как ищейки, и полезут всё глубже и глубже, до тех пор, пока ниточка, за которую они потянули, не приведёт каким-то образом ко мне. Потому что мы с тобой связаны. Судом, долгими годами знакомства и… много чем ещё, — его уши слегка порозовели. — Я переживаю за наши шкуры. Поэтому впредь, будь осторожнее… со всем.       Я посмотрел на него взглядом в стиле ты, блин, серьёзно?       — Кто бы говорил об осторожности, а?       — Я прошёл этот этап! — возмутился Виктор. — И стараюсь не напороться снова. А тебе нужно постараться, чтобы не напороться в принципе.       — Ты похитил меня, чтобы напомнить, чтобы я не сосался с Бэком у всех на виду? Мы даже не…       — Ты целовался с ним на пустом катке, — резко вставил он, и я словил небольшой инфаркт. — И думал, что никто не узнает. А мой знакомый знал.       Что за херня, подумалось мне. Гоша слил инфу или… или он мог рассказать Миле, а Мила рассказала ему то, что знала сама. Каким-то образом это могло дойти до тренера. Блять, запросто, на самом деле! Мы все пользуемся одним льдом. Может быть, о нас знает вся команда. А может…       Я вытер вспотевшие потные ладони об джинсы. Виктор хмыкнул.       — Так что ты прав, целоваться на виду не стоит. И соцсети… Почисть их. И телефон тоже. А лучше — заведи второй, как я.       Сколько сраных голых фоток я отправил Бэку в своё время… и куча селок из одной постели. Я устало провёл ладонью по лицу. В какой момент я перестал быть простым фигуристом и оказался под прицелом объективов? В какой момент моя личная жизнь начала играть такую важную роль?       — Что за тупизм… мы всего лишь сраные спортсмены. Блять.       — Юра.       — Окей, — я опустошенно уставился на снежные шапки на боковом зеркале автомобиля. — Я понял. Это всё?       Виктор занервничал — расстегнул пальто, развязал пояс и заёрзал на кресле. Быстро мотнул головой и прижал ладонь ко рту. Так я понял: то, о чём мы говорили только что, было всего лишь предлогом — о дальнейшем оставалось догадываться. Я подождал, когда он соберётся с мыслями.       — Мила рассказала мне, что вы живете вместе вторую неделю.       О.       Ооо.       — Она сказала, почему?       — Да.       — Блять, — я сердито сжал руки в кулак. — Предательница.       — Она всего лишь хотела, как лучше, — поморщился мужчина. — То, что она рассказала… на самом деле, звучало ужасно, — он обежал меня взглядом, пытаясь отыскать следы от синяков на лице, но все они зажили пару дней назад. — Для тебя это прозвучит как ложь, знаю, но… я правда беспокоюсь. Понимаешь?       Я угрюмо смотрел на напряженные кулаки. Понятно: Мила думала, что не справляется со мной. Что я потеряюсь, если уйду от неё. Она попросила Виктора о помощи, но я, блять, даже не представляю, как он собрался помогать, потому что всё, что мне было нужно — это приволочь ебаного Бэка в Москву.       — Юра, — осторожно сказал Виктор, и я вдруг понял, что его рука лежит на моей. — Если всё так, как она говорит, ты можешь пожить у ме       — Нет.       — Юри не будет дома, — тихо сказал он и тут же исправился. — Или будет, если тебе так легче.       Нет. Нет. Нет. Я мотнул головой, стряхивая воспоминания: огромная не застеленная кровать, чёрные волосы на подушке, вскрытая кола в холодильнике, японская олимпийка на вешалке и блаженное «Кимоччи!» из спальни.       — Нет.       — Я не буду тебя трогать, — так же тихо продолжил Виктор, а его рука внезапно пришла в движение, посылая по телу мурашки. — Можешь спать на диване, и мы не будем никак пересекаться. Ты даже не заметишь моего присутствия.       — Я сказал нет! — выпалил я, бросая на него прыткий взгляд.       В северно-ледовитых глазах плескался неуёмный голод.       — Ты ненавидишь меня? — он сломался на последнем слоге.       Ненавижу ли? У этого чувства, что я испытывал к Виктору, не было определенного названия. Просто что-то невозможное с чем-то невероятным.       Я вспомнил свой сон: грязное дыхание рот в рот, два горячих тела, трущихся друг об друга в гробовой тесноте. Раскаленный язык на шее и прохладные ладони на бёдрах, сбивчивый шёпот на ухо — ты. Пахнешь. Как. Вселенная. Щёки запылали. А он всё глядел, не моргая, ловя каждый взмах ресниц. Он видел что-то в моём лице, и это что-то ему очень нравилось.       — Ч… чего ты пялишься на меня? — пробурчал я и дал себе мысленную пощечину — заикнулся, сука!       — Пытаюсь прочесть тебя, но не могу, — признался Виктор, усмехнувшись; я поймал эту бархатную хрипотцу ушами и задержал дыхание. — Не успеваю следить, как быстро ты растёшь. Вроде взрослый, но внутри тебя, кажется, всё ещё плачет ребёнок, — он подался чуть ближе, разглядывая меня, как разглядывают картины Климта, с нежностью и трепетом. — И всё такой же завораживающе красивый…       Я хотел его заткнуть. Хотел сказать, что паршивый из него поэт, что всё это на меня не действует, что пошёл он в жопу, Есенин ебаный. Сжав одной рукой мою ладонь, он уместил вторую на плечо. Большой палец чиркнул об шею, как спичка — и загорелось, заледенело, заколыхалось, покрылось колючими мурашками. В животе сворачивался тёплый ком.       — Почему ты молчишь? — прошептал Виктор, мягко царапнув пальцами мой затылок (я задохнулся). — Даже не рычишь. Не паясничаешь… как будто разрешаешь делать мне всё, что хочу.       Кровь отхлынула от моего лица и вернулась обратно приливом.       — А что… ты хочешь сделать?       Он рассмеялся — с облегчением и почти счастливо —       и мягко поцеловал меня.       Сначала всё потемнело. Потом — вспыхнуло, как салют. Он провёл языком по нижней губе, и я понял, что в зимней куртке становится жарко. Это было как тогда — ласково, но властно (заботливое поглаживание по щеке и следующая за этим пощечина). Я вцепился пальцами в его ладонь, сжимая до побеления. Жар от скул щипал глаза.       Я простонал в поцелуй и возненавидел себя за то, каким жалобным он прозвучал. Под курткой — баня, плавится автомобильный салон, воздух горячий, как летом (как стекла не запотели?). Вдоволь облизав мои губы, он протиснул язык вглубь. «По-взрослому» — вспомнил я, и задрожал. Он называл это «поцелуй по-взрослому». Господи, как же всё это… я заводил руками — по нему, по салону, по самому себе в попытках зацепиться за что-нибудь. Прямо напротив шелестели его короткие ресницы.       Зажмурился. Не отталкивай — сказал себе. Но не отвечай взаимностью. Так что я стиснул собственные колени, впиваясь в них до синяков, и послушно замер, позволяя мужчине углубить поцелуй. Губы покалывало. Было темно.       А в наступившей темноте плакал, плакал, плакал Бэк. Сверкал красными измученными глазами. Я вдруг подумал, что его солёные от слёз тонкие губы мне будут в сто раз слаще викторовских.       Я опомнился, когда почувствовал его руки под своей футболкой. Он оторвался на пару секунд, чтобы взглянуть на меня, и я понял: пора линять.       — Открой дверь.       Виктор замер, растерянно хлопая глазами. Улыбнулся. Ткнулся носом мою шею.       — Ты… — защекотал усмешкой. — Ты мне мстишь, да? Позволяешь слишком много, чтобы потом оттолкнуть? Тебе весело? Ты ненавидишь меня?       — Нет… Заткнись, — щеки горели, как два солнечных шара.       — Тогда что?       Я не ненавидел Виктора — после того, что случилось, я не мог врать даже самому себе. Это было бы слишком тупо. Нельзя пиздеть, что ненавидишь кого-то, а потом млеть от поцелуя с ним. Самым страшным было то, что я даже не недолюбливал его. Я просто… может быть, всё ещё… вот жопа. Правильный ответ был только один.       — Я не ненавижу тебя, — сказал я, тщательно подбирая слова. — Я вообще не уверен в том, что чувствую к тебе, но… - вдох - Я уверен в том, что люблю Бэка.       Он вздрогнул. Потом медленно выпрямился, и в этот раз в его глазах я отчётливо увидел боль.       — Глупый подросток. Что ты вообще понимаешь в чувствах? — устало пробормотал он. — Разве ты не видишь, как сильно я люблю тебя? — внутри меня заскрежетали стержни, но я приказал себе держаться. — Тебе так мало доказательств? или тебе просто нравится заставлять меня страдать? Или…       — Открой дверь.       Виктор потянулся к анлоку; помедлил — его палец играючи покружил вокруг кнопки. Мне стало интересно: что будет, если он не откроет? Может ли случиться так, что он снова пересечёт черту? Ещё одно «он бы не стал». Сейчас он дразнится: я могу выпустить тебя, а могу не выпустить, ты ведь все ещё в моей машине. Я не был слабаком, но мужчина был сильнее — если бы он захотел, то мог бы двинуть мне по башке, и тогда… ёб твою мать, неужели я реально думаю об этом всерьез?       Я хотел было разозлиться, но он покорно сдался и щелкнул замком.       Мгновенно — я дёрнул за ручку, впуская в салон зимний воздух.       — Юра, — мягко, но настойчиво позвал голос за спиной. — Вернись. Вернись, пожалуйста.       Это было как «вернись в машину».       И как «вернись ко мне».       Я надеялся, что дрожь моих плеч не будет заметна под курткой.       — Что насчёт Кацуки? — поинтересовался я и, обернувшись, встретил полную растерянность. — Ты всё ещё встречаешься с ним, забыл? Я не собираюсь быть с тобой, пока твою кровать греет другой.       Он мотнул головой.       — Я брошу его. Я брошу всё ради тебя. Если нужно — к твоим ногам.       Этот человек был неисправим. Впервые в жизни мне стало реально обидно за Юри. Он ебался с этим мудаком, сюсюкался, пребывая в абсолютном неведении — как же крепко они сидят на нём, эти блестящие розовые очки...       Я печально покачал головой и взглянул на Виктора в последний раз.       — Ты, блин, не заслуживаешь его, — и выпрыгнул в грязный снег.