Холодные окна

      — Ну прости! — возмущалась Мила, агрессивно шлифуя ногти пилочкой. — Прости, что хотела, как лучше! Такая вот я хуевая подруга!       Я закидывал в рюкзак те вещи, которые успел перетащить в её хату. Парочка лонгсливов, свитер, шампунь, зубная щетка плюс ноутбук с зарядниками — от него, от телефона, от аирподс. Не хотелось прощаться по-плохому, но всё скатывалось, блин, именно к этому. Потому что я сказал ей, что она идиотка, раз заговорила с Виктором обо мне за моей же спиной.       — Я вроде бы не просил искать мне новую ночлежку.       — Ага, разумеется! Чтоб ты хоть раз — да сам! — попросил о помощи! Ты же постоянно отмалчиваешься! Приходится гадать за тебя.       — А спросить не судьба? — буркнул я, запихивая ноут в чехол. — Ты могла хотя бы посоветоваться. А не составлять планы по спасению меня без моего, нахуй, ведома.       — А в чём проблема вообще? — девушка прикончила ногти на одной руке и немедля перешла на вторую. — Вы с Никифоровым сто лет знакомы. Он тебе чуть ли не отец второй! Меня ты не слушаешь, так может, он тебе по башке даст.       — Ты, блять, слепая, если не заметила, что мы не общаемся уже три года.       — Он ни с кем из нас особо не общается больше, если уж на то пошло, — обиженно протянула она. — А чего вы поссорились-то? Случилось что-нибудь?       — Да ничего не случилось, — забормотал я себе под нос. — А даже если и случилось, я тебе больше ничего личного рассказывать не буду.       — С хуя ли? — возмутилась Мила. — Я думала, что мы всё-таки друзья…       — Раскрывать секреты других — это ваще не по-дружески, — напомнил я.       На это у неё отговорок не нашлось.       — Ну прости. Ты сказал что не злишься.       — Правда, что ли? — я постарался вспомнить тот разговор, но махнул рукой. — Ладно, проехали. Не хочу сраться с тобой перед уходом.       — Я тоже, — шмыгнула девушка и бросила на меня виноватый взгляд. — Я правда хотела, как лучше.       — Спасибо тебе за это, — поблагодарил я, но не потому, что чувствовал благодарность, а потому, что того требовали негласные правила приличия. — И за то, что разрешила пожить у себя, спасибо.       Так Мила повеселела, и наше с ней прощание получилось на радость мирным. Двери в её теплую обитель захлопнулись за спиной. Перед тем, как вернуться домой, я заехал в магазин и закупился продуктами на вечер — решил приготовить вок. Потом заехал в мегастрой, купил там лампочки и ночник. Не такой, как у Милы, но всё равно красивый — с тёплым апельсиновым светом и блестючими пайетками внутри.       Бэка дома не было. Я посмеялся с себя — а на что ты вообще надеялся?       Вместо него была пыль. Море, море пыли. Я провёл пальцем по комоду в прихожей, скатал грязь в комочек и сморщился. Дышать буквально нечем. Разувшись, сделал шаг вглубь коридора и замер — перешёптывание пыльных углов мгновенно стихло. Батареи в ванной шумели. Я проглотил вязкую слюну и выкатил грудь колесом: в конце концов, кто, блять, сильнее, я или парочка бетонных стен?       — Всего лишь хата. Тупая, грязная хата, — профырчал я себе под нос, раскидывая продукты по холодильнику. — Из которой я, нахер, съеду.       Квартиранты, живущие в однушке, обещали освободить квартиру к середине декабря. Переехать туда было самым правильным решением: денег на счету становилось подозрительно мало, и их бы не хватило на новое, комфортное по адекватным меркам жильё. Мне и на пожить-то скоро перестанет хватать. Не то, чтобы меня пугала бедность. Я подозревал, что в скором времени деньги перестанут иметь для меня значение (может быть, из-за Олимпиады, на которой я намеревался срубить ещё миллион как минимум). Тем не менее, дедушкину квартиру всё равно нужно было продать. Я больше не хотел, чтобы это место считалось моим.       Пока на сковородке потрескивали нашинкованные овощи, я запустил в кипяток лапшу и позвонил риелтору. Визитка с его именем была прилеплена к холодильнику старинным магнитиком из Сочи 2014.       — Добрый вечер, — я присел на кухонную столешницу, болтая в воздухе ногами. — Я хотел бы продать недвижимость.       — Секунду, — по ту сторону провода послышался шелест бумаги. — Юрий?       — Да.       — Ничего, если я перезвоню через пять минут?       — Перезвоните, — спокойно согласился я, и он отключился.       Минут прошло не пять. Побольше. Я успел нарезать куриное филе и закинуть к шипящим овощам. Убавил огонь под лапшой. Потом открыл пакетик с соусом, и кухня утонула в сладко-кислом аромате терияки. На столе зазвонил телефон. Утирая лицо от пара, валившего из кастрюли, я дотянулся до него и смахнул вправо.       — Да?       — Добрый вечер, ещё раз. Вы продаёте недвижимость?       — Дедушкину квартиру, — кивнул я в пустоту. — Трёшку.       — Я могу назначить консультацию в следующий понедельник. За неё платить не нужно, — я угукнул. — Стоимость моих услуг в дальнейшем будет составлять пять процентов от суммы сделки.       — Пять процентов? — рука, зажимающая пластиковые шипцы, дрогнула, но голос остался спокойным. — Я думал… в прошлый раз вы помогли мне бесплатно.       — Да, но Виктор Евгеньевич попросил о прекращении контракта. Он больше не может его оплачивать.       Не то, чтобы это было сюрпризом, но… я всё думал, с какого хера такой крутой юрист будет работать со мной бесплатно. Не от дружбы же великой. Хуже всего было то, что я уже прибегал к его помощи и, кажется, оказался должен Виктору намного больше, чем предполагал. Хуево. Мужчина прервал молчание.       — Вы можете продолжить работать со мной в качестве рядового клиента.       — Да, — удерживая телефон плечом, я перемешал овощи с курицей и залил сковородку соусом. — Можно и так.       — Тогда в понедельник в офисе. Сейчас скажу, когда… — шелест, шелест, шелест. — В десять.       — В десять. Хорошо.       Ужинал, соорудив из одеяла гнездо и врубив Убить Билла часть первую. Смотрел, как Ума Турман превращает япошек в фарш, и думал о Викторе. О том, как упрямо он стремился обозначить своё место в моей жизни. Как он периодически появлялся, напоминая о себе всякий раз, стоило мне отойти от предыдущей встречи. Он пытался влезть всюду — даже туда, куда я не просил. В мою жопу в том числе.       Он пытался мне помочь, потому что любил?       Или всё это было одним огромным заискиванием?       Сил заниматься языками не было. Я врубил ночник, любуясь, как красиво он светится во сумраке, закутался в одеяла, как гусеница, притянул икеевскую акулу (потребность обнимать) и закрыл глаза. Надо же. Ни одной истерики за день. Почти ни разу не подумал о Бэке. Похвалил себя: так держать.       Может быть, я даже справлюсь.       На следующий день сходил в спортзал, потом — на лёд. Мила подлетела, начала доёбываться, всё ли у меня нормально. Сказал, что всё ок — и это не было ложью. Не плохо, не хорошо. Просто ок.       После полуторачасового занятия французским я затеял генеральную уборку. Нужно было подготовить квартиру к продаже, хотя это было затруднительно. Новый ремонт был похерен потопом ещё полгода назад, в воздухе пахло гнильцой, в коридоре — кровью (Бэк говорил, что мне кажется, но нет ведь! пахнет! я бы сказал, несёт). За полчаса отдраил кафель в ванной. Уничтожил пыль, скопившуюся в щелях за мебелью. Вытащил всю одежду из шкафа и заново разложил по стопочкам. Начистил зеркала и кухонный гарнитур.       Бэкова гитара стояла в углу.       Я поддался странному желанию и расстегнул чехол, провёл пальцами по натянутым струнам. Тренькнул пару раз. Словил пронзительную стрелу в сердце, нахмурился и застегнул обратно. Шла уже третья неделя. А ведь когда-то я мог обходиться без Отабека месяцами. Я перебирал его летний гардероб и уверял себя, что он вернётся. Просто Бэк решил, что ему нужно больше времени, чем он думал. Он вернётся — отдохнувший, разобравшийся в себе, пришедший к правильным выводам. А если и не вернётся, я поймаю его на Олимпиаде и сам верну. Всё просто.       Уборка начиналась на кухне и заканчивалась в дедушкиной комнате. Я стянул постельное бельё с кровати, уже полгода никем не используемой (она скопила в себе тонну пыли, я расчихался так, что заболела голова). Перебрал всякий хлам в шкафу, который мы с Бэком использовали как склад. В старом комоде был занят только верхний ящик — там лежали документы, коробки из-под техники, ненужные провода и фотоальбомы. Старые, разваливающиеся в корешке.       Я слепо потянулся к ним, но одёрнул руку, едва коснувшись. Не следует ворошить прошлое. Полезу — соберу заноз. А содержимое там такое старое, что впору и вовсе избавиться. Решив выбросить это старьё в помойку, я собрал всё в стопку… и не успел дойти до двери, как вдруг понял, что с любопытством заглядываю внутрь.       Первый альбом был посвящён родителям и их юности. На фотографиях они были молодыми, красивыми (осознал, что низкое качество это лучшая ретушь на свете). Там мама с папой улыбались в обнимку с друзьями, которых я никогда не знал. Я пролистал альбом от корки до корки и нашёл кадр с их свадьбы. На маме было нечто, напоминающее белый гипюр, как будто её свадебное платье было сшито из занавесок с кухни, но сидело на ней как на принцессе. Она стояла рядом с папой, бедром к бедру и висок к виску. Счастливые до пизды.       Я вышел с фотографией в коридор и остановился напротив зеркала, переводя взгляд с них на себя. Пришёл к выводу, что лицом я больше папа — острые черты в удивительно нежном исполнении. От мамы мне достался цвет глаз и волос. Ещё, может быть, уши. Такие вытянутые, немного лопухом. Улыбка, кажется, тоже. Попробовал натянуть улыбку — не получилось. Мешало что-то.       Открыв второй альбом, я окончательно убедился — уши мамины. На фотографиях из этого альбома уже появился я сам. Пузатый краснощёкий пиздюк в тупых разноцветных ходунках и красной рубашке с ну погоди. Я не хотел, но всё равно впивался в себя-мелкого взглядом, рассматривал, пытался провалиться в фото, чтобы снова испытать те чувства: зелёный луг под ногами, справа папа, мама слева, старый бабушкин пудель, клички которого я уже не помнил. Низкий, щуплый пацан с волосами цветом в солнце; испачканный мороженым рот и сияющие зелёные глаза, а в них — уверенность, что море мне всегда и везде будет по колено.       В то время счастье было для меня обыденностью. И ни я, и никто из нас не думал о том, что всё счастливое когда-нибудь кончится. На последней фотографии мама с папой стояли на катке, поддерживая меня с двух сторон. Я тогда не умел кататься и с трудом передвигал ноги в коньках.       Какая идиллия, усмехнулся я, осторожно закрывая альбом. Прям реклама сока Добрый.       Третий альбом был полупустой. В то время папа заебался печатать фотки в копицентре и стал сохранять всё на диск (а тот потерялся давным-давно, и я не вспоминал о нём до сегодняшнего). Последняя фотография, запакованная в полупрозрачный файл, была сделана за границей. Турция, Египет, Тунис… одним словом — курорт. У меня там облезшие щёки с плечами, красный от солнца нос. Родители тогда посрались в номере. Папа не намазал меня солнцезащиткой, потому что думал, что это уже сделала мама.       Я думал и не вдуплял. Как срачи из-за солнцезащитного крема могли вылиться в такую большую лужу крови?       Я вырвался из воспоминаний с долгим вдохом. Сердце болело — и я даже не мог понять, физически или всё же ментально (или одно, перетекающее в другое?). Отругал себя за то, что в принципе полез — знал ведь, что сожрёт. Вокруг царила большая, всеобъемлющая пустота. Я снова собрал альбомы в стопку и, поразмыслив, запихнул их обратно в ящик, спрятав под руководством от ноутбука. Вот ведь блин. Я не умею прощаться с прошлым.       В тот момент, на фоне гнетущего одиночества, ко мне пришла устрашающая догадка:       «Что, если Бэк разлюбил меня? Что, если не вернётся вовсе?»       Я задвинул ящик с грохотом, чудом не прищемив себе пальцы. Это уже беды с башкой. Хорошо, заходил по комнате я. Хорошо, давай подумаем вместе: Алтын признался в любви всего три недели назад. Он не мог ждать сраных три года, чтобы сказать «я люблю тебя» и тут же разлюбить на раз-два. Тупо. Титанически тупо.       Ну, может, и не разлюбил — промелькнуло в голове — но он хочет разлюбить тебя.       — Ааа, — простонал я и постучался головой об дверцу шкафа. — Заткнись. Заткнись. Заткнись.       Я хотел отмести сомнения, но как нарочно закрепил их прочнее. В конце концов, Бэк никогда не говорил о своих чувствах; только пялился, целовал, говорил отрывками — как будто мыслям было тесно в его голове, и они вырывались из него, бредовые, странные, несвязные. Что там, в его душе, таилось, известно только дьяволу.       Я думал, у нас любовь. Я и имею привычку ошибаться в таких вещах.       Я не спал половину ночи, бездумно пялясь в потолок. Ночник мерцал. На пороге комнаты слышалось неровное дыхание. Я не глядел в ту сторону. Просто думал, думал, думал. Держал ладонь на исцарапанной груди, ловя вылетающее сердце и запихивая его обратно. Перед глазами мерцала картина: легкая пробежка утром. Бэк обгоняет меня по третьему кругу. Я пялюсь на его спину, взъерошенные волосы, а в голову лезет всякий сентиментальный бред. Смотрю на него, думаю о фьордах и влюбляюсь, только сам этого не осознаю.       Да ладно, шептал я, сиротливо вжимаясь в стену.       Пока что без истерики. Держусь.       Весь следующий день носился по льду как угорелый. Олимпиада была совсем близко — какие-то полтора месяца. Давать обратную было бы преступлением. Мила глазела исподтишка, высматривая причины для тревоги. Видимо, надеялась найти во мне намёк на немощность, как знак, что я снова нуждаюсь в помощи. Я повода не давал, а эта её наблюдательность уже начинала подбешивать.       Чуть позже пришёл тренер и подозвал к себе. Он выглядел слегка сконфуженно и сжимал в руках телефон. Я подкатил к бортику, запыхавшийся, и тренер наклонился ближе, создавая атмосферу приватности.       — Тебе, и только тебе: бывший тренер твоего Отабека вчера говорил с его нынешним, — полушёпотом сказал он, и я напрягся; у меня от одного его имени кровь в жилах застыла. — Кажется, его не будет на Олимпиаде.       — Какого… — процедил я и быстро прикусил язык. — С ним всё в порядке?       — Я не уточнял. Но, кажется, это не связано с его здоровьем.       Я впился пальцами в бортик, царапая ногтями металл. Бэка не будет на Олимпиаде. Бэка не будет на Олимпиаде. Бэка не… Что могло заставить его (или его тренера?) принять такое решение?       — Кто будет вместо него?       — Какой-то другой. Ничего конкретного о нём не знаю.       В голове загудела пустота. Почему? — раздалось эхом в черепной коробке. Просто, блять, почему?       — …почему? — выдохнул я и посмотрел на Якова, пытаясь понять, скрывает ли он меня что-то ещё.       — Я не знаю никаких подробностей, — он хмуро взглянул на потолок, жуя губы, и, наконец, добавил. — Об этом ещё не писали в сми. Я просто подумал… ты должен услышать первым.       Он знает, окончательно убедился я.       Знает, что мы вместе.       Я провел по вспотевшей шее. Бэка не будет на Олимпиаде, и мне казалось, что из-за меня. Это я его жизнь разрушил. Наспех выпрыгнув из коньков, я запихнул ноги в кроссовки, не шнуруя, и кинулся в сортир, набирая Алтына на ходу. Существовало столько вещей, которые я ему простил, и столько херни, в которой я предпочел не разбираться, но это… он… я должен был знать, почему. Должен был знать, виноват ли я во всём этом, в чём моя роль в его жизни и есть ли она вообще.       — Один сраный раз, — процедил я сквозь зубы, ходя туда-сюда. — Возьми трубку.       Я крепко зажмурился, отсчитывая гудки до последнего. Звонок остался проигнорирован.       Я зарычал в раковину от злости и уставился на его фотку на заставке. На ней он был очень сонный и немного упоротый, но такой милый, что господи прости. Мне так сильно, до зуда в языке, хотелось поговорить с ним хоть немного… добиться какой то определенности. Так не может продолжаться вечно. Я зашёл в смски и быстро застучал пальцами по клавиатуре.       «Не знаю на что ты там рассчитываешь, но если хочешь меня уничтожить то тебе почти удалось» — злобно напечатал я и так же злобно стер.       «Если ты хотел расстаться то мог сказать это в лицо» — и снова стер.       В какой-то момент нежные чувства взяли вверх, и я напечатал: «Я люблю тебя». Попялился, кусая губы, а потом методично застучал пальцем по delete, удаляя букву за буквой. Такие слова нужно говорить напрямую. При встрече. От предположения, что я могу больше не увидеть Алтына, у меня задрожали руки.       «Ты жестокий говнюк, — наконец, написал я. — Хватит от меня скрываться. Вернись и поставь все точки над и»       Я ещё давным-давно (наверное, в одну из наших первых встреч) решил, что Отабек либо полюбит, либо прибьёт меня. Прибить, как видите, он не сумел, хотя был чертовски близко. Что удерживало его от убийства? Страх? Или закон? Или что-то другое?       Возвращаясь домой, я жалел о том, что он не убил меня. Нет, реально.       Я не находил покоя. В груди тряслось и звенело — будильник, который невозможно вырубить. Я навернул несколько кругов по комнате, заламывая руки. Наверное, я делал что-то не то. Что-то, что могло надорвать Алтына. Он ведь так хотел на Олимпиаду… тут я притормозил на секунду и задумался: а хотел ли? Слышал ли я от него когда-нибудь, чтобы он говорил об этом? Пылал ли он так же, как я?       Что для него — лёд?       Чувств накопилось предостаточно, и я принял решение выпустить их через кровь. Открыл шкафчик в ванной и вытащил складной нож для бритья (чтобы он хоть раз использовался по назначению, ха-ха). Всего лишь два дня прошло — не долго же продержался. Как я вообще мог рассчитывать на то, что в моей жизни хоть что-то может пойти как надо?       Перед тем, как раздеться, я поймал собственный взгляд в зеркале и шмыгнул — жалкий. Со всех сторон, как ни крути — жалкий. И это отстойно. Лихорадочно блестящие глаза молили меня о помощи, но я не знал, как вытащить себя из этого пахнущего тухлятиной болота. Извини, чувак, мысленно сказал я отражению. Я без понятия, как тебя спасать.       Как там сказала Мила?       А да точно. Безнадёжно беспомощный.       Я хотел, чтобы все это исчезло. Хотел стать другим человеком. Хотел сгореть, как феникс с иллюстраций в википедии, и восстать потом из горстки пепла. Разорвать себя на кусочки и собрать из них кого-то нового. Стереть с лица земли и нарисовать иначе. Выцедить из крови весь яд, выбить грязь из пор, содрать кожу и выскоблить весь шлак с её изнанки, прополоснуть в отбеливателе и надеть потом, как новую, пахнущую морозной свежестью. Начать жить с чистого листа — хорошим, добрым человеком без какой либо памяти о прошлом, жить с удовольствием и страстью, видеть хорошие сны и не сожалеть ни о чем. Любить и быть любимым.       У меня вскипали вены. Я хотел уничтожить себя.       Превратить в пустоту.       Идея показалась потрясающей. Я кивнул отражению и взял в руки нож поудобнее. Уничтожать Юру Плисецкого начал с длинных волос. Они летели во все стороны, попадая в глаза и прилипая к приоткрытым губам, лезли в рот, рассыпались в воздухе, как тончайшие ниточки золота. Я подхватывал невесомые пряди, натягивая их на кулак, и безжалостно рассекал ножом. Отражение напротив обнажало скрипящие зубы: режь это отребье нахер!       Потом будут ресницы, рассуждал я, пялясь вперёд, в пустоту. Я выдеру их все к чертям. Потом будут ногти и уши. Потом я сниму кожу. Под ней скопилось много копоти. Буду начинать с ключиц, ведя длииинный разрез вниз между рёбер; я расстегну свою кожу и сниму её, как пальто, я…       Лезвие соскочило с волос и полоснуло по подушечкам пальцев. Боль прострелила мозг. Я дёрнулся, возвращаясь в реальность.       Посмотрел на себя — обгрызенного, как кончик карандаша в пенале пятиклассника. Из-под поредевшей шевелюры справа виделся белый шов на виске (отверстие в керамической копилке). Я медленно провел по макушке, как граблей, собирая не опавшие прядки. Если с одной стороны головы волосы могли доставать до подбородка, то с другой они едва касались глаз. На затылке торчал непонятный щекотный ёжик.       А Бэк любил эти волосы, подумал я, и у меня задрожали губы. Теперь он точно тебя разлюбит.       Сознание сделало прыжок назад, в одну из тех страшных ночей — падение в ледяную прорубь, насмешливые голубые глаза, и голос Виктора, рассекающий свет, как хлыст:       Тебя никто       и никогда       не полюбит       Никто и никогда, сказал я себе, наблюдая, как в уголках собственных глаз собираются крупные бусины слез. Я не мог не смотреть на себя. Где-то там, за толстым слоем приглушенной боли, я вдруг отыскал ребенка, которого видел во мне Никифоров и которого видел я, ещё тогда, на старых фото в дедушкином альбоме. Маленького худого мальчика с веснушчатыми щеками, счастливого просто оттого, что он есть.       Он улыбался и не знал, что ждёт его впереди.       Если бы я мог обнять его, подумал я. Если бы я мог помочь.       Если бы мог показать ему, как сильно он достоин любви…       Я провел языком уголкам губ, слизывая скопившиеся в них слезы, и ударился в долгие рыдания. Меня колбасило так, что я думал — умру. И думал — поделом. Сначала я опёрся об раковину, а потом медленно осел на пол, обнял себя руками. Слезы текли ручьем, вымывая горечь наружу, она капала на пол и расплескивалась солеными пятнышками. Я затыкал глаза руками, но слезы просачивались сквозь пальцы, а из горла рвался вой, который я приглушал запястьями. Плечи дрожали, не выдерживая тяжести.       Я жил с этим столько лет и, наверное, только сейчас в полной мере понял, как на самом деле одинок. Сам для себя одинок. Был, и всегда буду. Встань и иди — пронеслось в голове, как мантра. Вставай, беги, догоняй жизнь.       — Встань и иди, — всхлипнул я и со всей дури ударился затылком об бортик ванной. — Встань и иди, сука!       И сразу же спросил: а зачем вставать? и куда идти? и что догонять?       Не знаю! — прикрикнул на себя же. Просто встань!       Господи, блять, Иисусе, выдохнул я, вытирая щёки запястьями и приподнимаясь с пола. Просто дай мне доковылять до Олимпиады, а дальше хоть сам повешусь. Ещё какие-то полтора месяца; я восемнадцать лет прожил как в аду, а тут всего-то сорок дней. Я хотел встать на лёд и закричать — громко, до сломанного голоса, с таким отчаянием, чтобы каждый понял — за инста-кисой Юрой скрывается кровоточащий сгусток боли. Что боли этой так много, что она может заполонить Вселенную. Я хотел, чтобы хоть кто-нибудь разделил эту боль.       Чтобы кто-нибудь посмотрел и сказал: а! так вот, каково тебе?