Холодные окна

      Совсем скоро от слёз закислило в глазах, разболелась голова. Было чуть-чуть за полночь. Губы — мокрые и солёные. Массируя пальцами виски, я безжизненно упал на кровать, не раздеваясь. Проворочался несколько часов. Встал, измерил температуру — тридцать семь и пять. Выпил жаропонижающее и заснул спустя какое-то время.       Мне снилось, как Потя вырывается у меня из рук, прокусывая ладонь, и я гонюсь за ним по крапивному полю. Серый хвост то и дело мелькает в свежей зелени. На мне короткие летние шорты, ноги горят как угли — они тонут в густой крапиве. Устаю, но продолжаю бежать. Почему-то это так важно сейчас, поймать моего дебильного кота…       Тренер разбудил утренним звонком (головная боль проснулась вместе со мной). Пытаясь удержать телефон ватными пальцами, я мельком взглянул на время и понял, по какому поводу будет доёб — на часах уже целых девять. Оправдываться не стал, сказал, как есть — про температуру и плохое самочувствие. Забрался пальцами в волосы, чтобы проредить их по привычке, но нащупал лишь неровный газон на затылке.       Яков положил трубку, настойчиво попросив лечиться. Через полчаса изволила доебаться Мила. Повертев в руках телефон и взвесив за и против, я всё-таки принял звонок.       — Ты правда болеешь или случилось что? — поинтересовалась она прямо в лоб.       — Болею, — морщась от покалывания в голове, ответил я. — Температура. Простыл, наверное.       — То есть мне сейчас не нужно приезжать и вытаскивать тебя из какой-нибудь новой залупы?       — Боже упаси, — фыркнул я и попытался вспомнить, открыта ли входная дверь; нужно взять в привычку запирать её, наконец…       — Как скажешь. Пф, — она куда-то шла, её дыхание было сбито. — Короче, у Гоши день рождения послезавтра. Мы идем в боулинг, потом куда-нибудь бухать. Го с нами?       Я усмехнулся.       — А он сам хочет меня там видеть? Гоша.       — Эм… да, вроде как.       — Это он тебе сказал или ты даже не спросила у него и сейчас просто пиздишь, чтобы вытащить меня куда-нибудь? — насмешливо спросил я и попал в яблочко; девушка громко цокнула.       — Ну, против точно не будет! Я с ним поговорю. А тебе нужно развеяться. Сидишь как сыч у себя дома… — недовольно пробубнила она. — Поэтому выздоравливай и приходи, ладно?       — Ладно, — согласился я, закутываясь плотнее в одеяло. — Я не знаю, что ему дарить.       — Купи раскраску.       Мозг заглючил.       — Пардон?       — Такие штуки, знаешь, типа «раскрась по номерам». Он с Лизой украшает ими квартиру. Купи, не прогадаешь.       — Ок, — меня знобило. Кажется, температура всё ещё держалась.       — Не хворай там, короче, — ласково сказала Мила и отключилась.       Первым делом я выпил вторую порцию жаропонижающего и попробовал привести себя в порядок. Аккуратно обработал засохшую рану на пальце, проделанную вчера ножом, принял теплый душ, обливаясь лавандовым гелем. Вымыл из волос оставшиеся после стрижки пряди.       Пролежал в кровати до полудня, ожидая, пока жар пройдёт. Когда стало немного лучше, расчесал высохшую шевелюру, оценил внешний вид. Разочаровался — всё реально плохо. Просто : (. Так ходить нельзя. Пришлось одеваться и шагать в ближайшую парикмахерскую, спрятанную в закутке за домом.       Там на меня посмотрели косо, но всё же принялись за работу — отстригли волосы по самым коротким прядям и зажужжали машинкой по вискам. Я тоскливо разглядывал в зеркале себя, свои больные глаза. Остатки волос, скатывающиеся клочьями на грязный пол. Бэк правда их любил — тут мои ногти вонзились в колени, незаметно под специальной накидкой. А я, в свою очередь, любил, когда он распускал их мне перед сном, пытался сам заплести косички, путался носом, вдыхал, гладил… в общем, отыгрывал романтику. И я ведь покупался, блин.       Чисто теоретически: можно ли любить меня не за волосы, там… не за глаза, не за рожу. Можно ли любить меня за меня? Эту никчёмную закомплексованную сущность, спрятанную за хамством и злобой.       «Все нормально, — произнёс в голове раздражённый голос Бэка. — Это просто типичный ты».       Грустно, думал я, возвращаясь домой под слабый снегопад. Всё это чертовски грустно. Даже непонятно, что именно. Просто… грустно.       Весь оставшийся день я пытался добить температуру, параллельно готовясь к съёмкам — у меня купили интервью в журнале «Интервью». Я почитал в интернете и узнал, что отцом зарубежного оригинала был сам Энди Уорхол — а его банка из-под супа Кэмпбэлл, между прочим, стола у меня на локскрине. Нахуя, спросите вы, я полез в поп-арт? А я не знаю. Я всю жизнь, если не заметно, забиваю пустоту в себе бесполезным потоком информации.       Организатор интервью попросил принести коньки с костюмом — хотел отфоткать как надо, добавить эффект дисперсии, чтобы я распадался на цвета. В студии визажисты намазали какой-то штукой под глазами, скрывая красноту, пощекотали кистями веки и нанесли на губы бальзам (он пах так вкусно, что хотелось съесть). И пока вокруг порхали красивые сисястые девочки, вооруженные пудрой, я снова пялил в зеркало. Ловил опустошение, проскальзывающее в выражении лица.       Вот, чем хороши такие яркие срывы. После них чан для воды всегда пуст.       — Ну, привет, Юра. Для начале расскажи: как у тебя дела? — спросила меня журналистка, устроившись на полосатом креслице.       — Хорошо, — на автомате ответил я и улыбнулся; она улыбнулась в ответ. — Новый год скоро...       — Отмечать будешь? — я кивнул. — Как отмечаешь обычно?       — В кругу семьи, — сказал я, скребя ногтями тканевую обивку. — С друзьями там. В частности, дома. После двенадцати выхожу смотреть на салюты. Знаете аниме такое, Дитя погоды? Гляньте. Там есть сцена с фестивалем фейерверков. Красивое зрелище.       Это были длинные два часа. Я выдул литр воды, потому что язык кукожился, как после дикой черёмухи. В то время, как язык говорил, я думал: а что, если бы я сказал правду? Ну, типа: так-то и так-то, обычно я отмечаю с дедушкой, но он умер, оставив в наследство поганую холодную квартиру. Я хотел провести этот нг со своим парнем, но он кинул меня, предварительно приставив к горлу нож, а после — признавшись в любви. Ебануться, правда?       Я хотел объяснить подробно, что у меня черти что в душе творится, что я вчера с себя чуть скальп не снял, а потом ревел, разводя слёзы по лицу, как дитё малое. Хотел сказать, что мне снится гробовое дно, но вслух заливал о предновогоднем настроении, о том, где я покупаю одежду и про пошив костюма, про символизм в фигурном катании, про прикольные фишки, про бремя победителя и прочую херню.       — Талант — существует?       — Нет, наверное, — ответил я после недолгой паузы. — Когда любовь к чему-то накладывается на желание добиться в этом успеха — это две производные таланта. Может быть, есть предрасположенность, но не талант. Я так считаю.       — Тогда что такое «успех»? Конкретно для тебя, конечно.       — Помимо того, что я должен пахать на благо сборной и получать первые места?       — Но ведь это твоя «работа». А что скрывается за ней?       — Я… Я думаю... — я нашёл взглядом камеру, уставился сначала на красный огонёк в полумраке, потом - в блестящий объектив. — Для меня успех — это когда мои старания вознаграждаются по заслугам. Когда люди понимают мое видение, находят в нём что-то своё, когда получаю отклик. Это — успех...       Во время последующей фотосессии пошла кровь из носа. Пришлось бежать в сторону раковины со скоростью света, закрывая лицо ладонями, чтобы ни капли на костюм не проронить. Кровь с белого отстирывать — это же дохлый номер практически. Из-за этого закончили пораньше. Студию я покинул ослабленный, с ватными тампонами в ноздрях.       По пути домой зашёл в торговый центр и купил Гоше подарок. Долго выбирал между пейзажем гор и натюрмортом с цветами. Пришёл к заключению, что горы всё-таки пизже. Пока молоденькая продавщица-симпатяшка оборачивала подарок в цветную бумагу, я ждал с картой на готове и удивлялся: живу. Только вчера был на грани сумасшествия, а сегодня живу, как ни в чём не бывало, улыбаюсь на интервью, делаю дела всякие. Умница.       Было чувство, что что-то внутри подохло и начало противно вонять. Мне отчего-то казалось, что я больше никогда не буду способен на такого рода истерики. Как будто боль стала частью моей жизни, окончательно слившись с организмом.       Я не знал, разочаровывало это или радовало. Наверное, я ничего по этому поводу не чувствовал.       К следующему дню постарался выспаться, напившись снотворного; сходил в больницу с утра. Побеседовал о кровотечениях из носа, сдал анализы, проверил сердце. Убедился, что всё хуже некуда. Справку о недопущении к физическим нагрузкам выкинул в ведро с использованными бахилами.       Ближе к вечеру кое-как уложил волосы, не понимая, как они должны лежать — пытался и так, и эдак, подсматривал идеи в пинтересте. В итоге просто расчесал и сделал пробор, как привык — на правую сторону лица (хотя челка всё равно была слишком короткой, чтобы что-либо прикрыть).       Заявленными гостями на др Гоши была его девушка, Мила с парнем и парочка человек из команды. Мы встретились у входа в боулинг, я сразу отдал имениннику подарок, потому что прятать такую громадину за спиной было как минимум бессмысленно. Горы Гоше очень понравились (он даже обнял меня до хруста в косточках). Когда я скинул капюшон в гардеробной, Мила выдала громкое «Ого!». Через секунду на меня пялились все.       — Чего? — буркнул я, надевая обувь для боулинга.       — Ничего! — быстро ответила девушка. — Ты просто так резко постригся. Тебе… эм… идёт.       Ох, надеюсь, это не было тонко скрытым сарказмом.       — Это произошло спонтанно, — признался я и сразу ответил на её пока что не озвученные вопросы. — Нет, ничего страшного не случилось. И да, а, я правда заболел, у меня даже лоб ещё горячий, хочешь потрогать?       Она отвяла на редкость легко. Возможно, из-за того, что Влад крутился рядом. Крутился и оценивающе поглядывал в мою сторону. В его взгляде я нашёл не то пренебрежение, не то облегчение, как будто он был рад тому, что видел. Что-то из разряда «фух! такой педик, как он, не может увести мою Милу».       Я и не спорил, господи. Куда уж мне.       Девушка Гоши пыталась вовлечь в разговор, но я оставался безучастным — общих тем у нас кот наплакал. Сделал несколько совместных селфи, которые она пообещала сохранить на память, открыла фотки через мейту́ и попросила нарисовать на них автограф (я так запарился, что вырисовывал краем ногтя звёздочку). Гоша дёргал её за джинсовую юбку, как капризный ребёнок, переключая на себя внимание.       Потерпел полный крах в нескольких заходах с шаром, а оставшееся время тихо сидел на диванчике, попивая безалкогольный мохито. Что-то вроде спрайта с мятным бирюзовым сиропом и лимонной долькой на краю бокала. Хлюпал трубочкой, смотря музыкальные клипы на большом LED экране. Хлюпал и взывал к себе — какая-то часть Юры Плисецкого бесследно пропала. Сгинула в мусорном ведре вместе с ошметками его волос. Очевидно, уничтожение себя вовсе не было хуевой метафорой.       — Эй! — раздался знакомый голос откуда-то сбоку. — Приветик!       Я поднял глаза и невольно выпрямился в спине, потому что напротив стояла Юля.       — Привет, — я посмотрел ей за спину, ища потенциальных компаньонов. — Какими судьбами?       — Пришла поиграть с друзьями, но они сейчас в очереди за пиццей. Можно присесть?       Я подвинулся, она мягко плюхнулась рядом. Мила недоверчиво оглядела её с головы до ног, но отвлеклась на то, как Влад выбивает страйк. Юля скромно одёрнула свой пушистый белый свитер и оглядела меня. Её взгляд не задерживался на чём-то одном, но был таким пристальным, что я ощущал его на коже.       — Непривычно тебя видеть с такими короткими волосами. Ты просто так или…?       — А, смена имиджа... — я неловко почесал затылок. — Как у тебя дела?       — В разгаре зачётной недели, — улыбнулась девушка. — Всё как-то свалилось в кучу, приходится пахать, чтобы не слететь с бюджета. И диплом не за горами, — прикусила губу. — В бар почти не захожу, и всё очень тухло там сейчас… выступать некому, зима, выручка маленькая. Катимся к закрытию, кажется…       — Грустно.       — А то. Раньше была команда! Я тащила маркетинг и пела, ещё один мальчик отжигал на барабанах как бес, Отабек на гитаре был. А сейчас… я на учёбе, бес уехал в Штаты, Алтын свалил вдруг домой. Мне к своему горю пришлось ему лично звонить. Говорить, что уволен.       При имени Бэка знакомо колыхнулось в груди. Я сжал в руках стакан с мохито и принялся вытягивать воду, натекшую от подтаявшего льда.       — А он что?       — Да ничего, вроде. Не расстроился. Как будто ему это вообще нафиг не нужно было, хотя, кстати, я всегда думала… — Юля запнулась, и я понял, что слушаю слишком внимательно. — Хочешь поговорить о нём?       Я смутился. Это гребаная паранойя или о нас с Бэком реально знает весь мир?       — А чего о нём говорить? Съебался — скатертью дорога, — как можно пофигистичнее хмыкнул я. — Непонятно только, зачем и нахуя. Ещё и с Олимпиады слился.       — Ага, я читала, — кивнула Юла и сказала мило-премило. — Ну… не мне его судить. И не тебе. У всех свой путь.       Знала бы она, усмехнулся я. Знала бы, что он натворил. Холодный нож, давящий на кадык. Глаза — безумные, но заплаканные, жалобные, как у бездомного щенка.       — Ты просто не знаешь его толком, — не сдержался я и прикусил язык.       — Конечно, не знаю! Вы дольше дружите, а мы с ним так… коллеги, — на слове «дружите» я внимательно посмотрел на Юлю, решая, вложила ли она в эти слова больший смысл, чем требовалось. — Но всё-таки творчество — это язык души. Вот так общаешься, выступаешь с ним, и невольно начинаешь понимать что-то про характер. По нему всегда было понятно, что он с нами временно, хотя музыка ему очень-очень нравится. У него есть толстенная тетрадка с набросками своих мелодий, — я кивнул; он часто что-то черкал в ней, но я не понимал язык аккордов и ничего супер важного оттуда не почерпнул. — Он такой, знаешь… летящий. Как будто в постоянном поиске чего-то. Видимо, не нашёл у нас того, что искал.       Может, он не нашёл этого во мне, со страхом подумал я и прочистил горло.       — А ты любишь копаться в людях.       Она покраснела.       — Копаться это как-то грубо… просто подмечаю, что вижу.       — А во мне что видишь? — ради интереса спросил я, и она покраснела ещё сильнее.       — М-мы с тобой не слишком часто общаемся… — заикаясь, проговорила Юля, и я понял, что творится нечто неловкое; повернувшаяся на своём кресле Мила снова пробуравила нас взглядом и вернулась к поеданию тортильи. — Ты с каждой встречей постоянно меняешься.       — Тогда, допустим, сейчас.       — Эм… Сейчас… ты стал серьёзнее. Не знаю, из-за причёски, что ли… — она потянула ко мне руку и тут же сделала вид, что поправляет свои серёжки. — У тебя в жизни всё… ну, в порядке?       Какой интересный вопрос. Я вспомнил позавчера — зелёные глаза, блестящие, как дроблёный хрусталь. Свист ножниц прямо над ухом. Надрывный плач, отскакивающий от стенок комнаты.       — Я выгляжу как человек, у которого не всё в порядке? — я удивлённо выгнул бровь.       Юлю настигло смятение. Она занервничала, подбирая правильные слова. Это не совсем круто, наверное, ставить человека в такое неудобное положение. Но я хотел услышать.       — Я… не знаю, честно. Ты просто сильно изменился, поэтому я спросила. Знаешь такой прикол, что девушки стригутся под каре, когда расстаются с парнями? — надеюсь, она не заметила, как сильно я вздрогнул под свитером. — Так вот я подумала, может, случилось что…       — Да нет, — улыбнулся я как можно легкомысленнее. — Говорю же, смена имиджа.       — Хорошо, что всё хорошо! — рассмеялась в ответ она и хлопнула ресницами. — Но если захочешь о чём-нибудь таком поболтать…       — Ага, — кивнул я. — Буду рад.       — У тебя есть мой номер?       — Нет. Я спрошу у Бэка.       Я не спрошу.       Через пару минут она вернулась к друзьям, а я вышел на улицу курить. Дымил, прокручивая в голове наш разговор. Он ни о чём, так-то. И одновременно о многом. Слишком обрывистый, чтобы что-то осознать. Серьёзнее стал, значит? А может, просто более уставшим?       Я выдохнул дым и понял, что больше не нуждаюсь в сигаретах. Вытащил пачку из куртки и выбросил в мусорку. Постоял ещё немного, протаптывая на снегу цветочек, а после вернулся к компании. Просидел, расплывшись по креслу, ещё полчаса, изредка заглядывая в телефон.       Виктор выкладывал сторис с красивой едой из ресторана. В уголке фото — краешек дужки очков. Кацуки. Сидят, жрут мидии с пастой. Мне стало противно от мысли, что такой наивный дурак, как Юри, сейчас нежится с настоящим ублюдком. Никифоров был не против выебать меня прямо на переднем сиденье. И он был готов бросить япошку, лишь бы иметь возможность вставить мне опять. Такого муденя никто не заслуживал.       Когда время боулинга подошло к концу, Гоша сказал:       — Мы едем бухать. Ты с нами?       — Ему нельзя, — вписалась Мила вместо меня. — У него аллергия на алкашку.       Гоша посмотрел на меня как на самого несчастного человека на свете.       — Не завидую, чувак.       — Напейся там за меня, — пробормотал я, влезая в свои кроссовки.       — Ты сейчас домой? — девушка повернулась ко мне. — Что делать будешь?       — Хер знает. Позанимаюсь языками и приготовлю чего-нибудь на завтра. Ниче нового.       — Ммм, — Мила нахлобучила на голову шапку. — А что это за девочка была?       Я невольно обернулся назад. Юля как раз катала шар — он приземлился ровно в центр дорожки, но плавно скосил в конце и задел только крайние кегли. Злилась она, между прочим, очень мило и по-мультяшному.       — Из нашей с Бэком старой компании. Виделись пару раз.       — Понятно, — протянула Мила и начала натягивать на ноги сапоги; на выходе из тц она обернулась на меня, нахмурившись. — Ты, может, слепой и не замечаешь, но ты ей-       — Я знаю, — грубо перебил я и махнул рукой. — Всё. Пока.       Я знаю. Но понятия не имею, что с этим делать. Мы с Юлей не общались полгода, и всё было хорошо… За это время можно найти было сто таких, как я. Найти и во всех в них по очереди перевлюбляться… но нет ведь. Нужно было зациклиться на каком-то плешивом мне. Я шёл к автобусной остановке и задавался вопросом, почему так. Чувствуя эту её неловкую влюблённость, я хотел взять в руки огнемёт.       До дома добрался поздно. Снял в лифте капюшон, расшнуровал кроссовки, куртку расстегнул. Этажи медленно сменялись один за другим. Скрипели тросы. Полтора часа французского — прикинул я в голове. Нет, лучше час…но будет ли эффект? Нужно покрошить салат на завтра, чтобы встать спросонья — и сразу ложку в рот. Завтра встреча с риелтором. Успеть бы переехать до нового года…       Я вышел из лифта и замер на месте как вкопанный.       Бэк медленно поднялся с пола и обескураженно оглядел меня.       Горько выдохнул.       — Твои волосы…       Я всё это время гадал, что же со мной станет, если мы вдруг встретимся. Чего во мне будет больше — желания целоваться или послать Бэка прямо нахуй? Я со свистом втянул в себя воздух, делая два шага вперёд, размахнулся до хруста в лопатках и вмазал по его красивой морде.       Из него вырвался удивленный вскрик. Пошатнувшись, Алтын отступил назад, пиная ногой чемодан, но защищаться не стал. Знал, сука, что заслужил. А он заслужил! Меня затрясло от гнева, и я замахнулся ещё раз, а потом ещё! ещё! и ещё! В челюсть, в скулу, в плечо.       — Ты… — пыхтел я, выбивая из Отабека говно. — Ебаный… хуесос… мудила… редкостный…       Я лупил его до первой крови — расквашенной нижней губы. На этом Бэк решил, что хватит, и поймал мой кулак, не давая расквасить свой нос. Костяшки елозили по его тёплой ладони; я дёрнул вперёд, влево, вправо, но не смог вырваться из крепкого захвата. Запыхтел, пытаясь испепелить его взглядом и о господи, я не видел его глаз так давно… и совсем забыл, каково это. Какие они угольно-чёрные. Бэк тяжело дышал, слизывая с губы каплю крови. Она распухла и блестела от слюны. Да ну нахер. Я схватил Алтына за ворот куртки, притянул рывком и грубо поцеловал, разжевывая зубами царапину.       Поцелуем сносило крышу. От его близости — сносило.       Я даже не осознавал толком, чего добивался — превращения его губ в кровавое месиво или низких болезненных стонов. Он мычал так сладко, что начинали жать трусы. Воздуха не хватало, и я задыхался, но все равно пихал язык ему в рот. Пальцы, обхватывающие мой кулак, размякли, я вжал его руку в стену. Уши Бэка были пунцовые, и мне жесть как хотелось дёрнуть за них, приложить его пустой башкой об стену, спросить: ну какого ты меня оставил?! Хорошо тебе было, скотина?! Весело?!       Поцелуй оборвался и повис на тоненькой нити слюны. Зазвенели ключи. Отабек дотянулся до чемодана — и я впихнул его с ним в квартиру, приложил затылком об дверь и яростно задёргал молнию его сраной кожанки вниз.        — Разувайся, блять, — процедил, оттягивая его мочку губами.       Какой он, сучёныш, беззащитный, когда дело касается ушей. Я провёл языком по упругому хрящику и почувствовал, как его трясёт.       Скинул кроссовки через пятку, сбросил с себя пуховик и содрал с него ебучую водолазку, пригвоздил к стене, блуждая руками по прессу. Пиздец он горячий. Пиздец, пиздец, пиздец. Он стоял, слегка прогнувшись в коленях, дышал через раз, весь розовый, и пялился. От этого взгляда хотелось взвыть. Бесит.       «Ударить его? — билось в голове горячей жилкой. — Или оттрахать?»       Самому решать не пришлось. Отабек притянул меня за затылок, шелестя губами по шее. Я потёк, как в первый раз, стиснул его плечи до скрипа и с силой рванул на себя. Он пошатнулся, налетел спиной на вешалку — она завалилась в угол. Перебирая складки одежды, Бэк суматошно дёрнул свитер на мне. Выпутавшись из шерстяного горла, я засосал его окровавленную губу (такая мягкая, пиздец; пиздец, просто пиздец) и зазвенел пряжкой ремня. Он облапал меня за задницу и несильно толкнул вперёд.       — Чего толкаешься?       — Кровать, — прохрипел он, скользя пальцами по застёжке на джинсах. — В кровать…       Если бы он не сказал, я бы выебал его прямо в коридоре. Встал бы раком перед зеркалом и хуй он куда от меня делся бы. До кровати добрался, пятясь спиной вперёд, бесконечно целуя Алтына куда попало. Почему у него такая вкусная кожа? Почему он такой весь вкусный? Я хотел набить ему ебало, но вот мы здесь! Бэк схватился за край джинсов, зацепив резинку трусов, и вытряхнул меня из одежды. Я шлепнулся на кровать, въёбываясь локтём в каркас, поймал заряд тока по нервам. Сматерился. Нашёл акулу и швырнул в другой конец комнаты. Провёл у себя между ног и выгнулся от вспышки возбуждения. Прошло какие-то пять минут, а я завёлся так сильно, что с трудом шевелил руками. Охуеть не встать.       Бэк плюхнулся рядом на спину, пыхтя и снимая штаны. Я перекатился к нему, собирая складки одеяла, вжался своей грудью в его и обвёл языком кадык. Алтын застонал. Откинул голову назад, процедил: «Ты не помогаешь». Я фыркнул и схватился за бэков член. Такой горячий, мать его. Мокрый. Вот бы его на язык… Рот слюной наполнился.       Пока он выпутывался из одежды, я залез под матрас, отворачивая натяжную простыню, и вытащил полупустой тюбик смазки. Мы прятали его там испокон веков. Иногда Отабек жаловался, мол, кажется, он чувствует его сквозь пружины. Неудобно типа. Я обзывал его принцессой на горошине.       Пнув джинсы на пол, он наконец-то подмял меня, тяжело дыша, укусил в плечо и мазнул членом между бёдер. Я вылил на промежность всё, что было в тюбе, но перехватил бэкову руку, когда он захотел запихнуть в меня пальцы.       — Прямо так трахай.       — А больно не будет? — нахмурился он, но тут же попытался войти; я сморщился.       — Будет… Но какая тебе разница? Козёл, — я затолкал его пальцы в рот, покусывая жёсткие фаланги. — Трахай уже... — и зажмурился, скуля от жжения в заднице.       Адски больно, но сейчас — по барабану. Я запрокинул голову, свисая с кровати наполовину. К вискам приливала кровь, а мозги набивались ватой. Бэк медленно двигался во мне, разрабатывая на ходу, а я мычал, попуская язык между смуглыми пальцами, и смотрел, как меняется его лицо. Довольное до пизды. Ему хорошо со мной, скользнула в голову шальная мысль и заставила зардеться от возбуждения. Облобызав все пальцы, я укусил бэкову ладонь, ощущая, как он вздрагивает внутри меня.       Его вторая рука забралась мне в волосы, чтобы намотать на кулак, но они оказались слишком короткими для этого. Алтын разочарованно цокнул и просто потянул за них, переложив меня башкой на подушку. Тогда мы оказались так близко, что я чувствовал на губах его дыхание — грубое и обрывистое, разбитое на десятки беглых выдохов. Он вышел ненамного и резко толкнулся вперёд. Я пискнул. Мышцы бёдер свело долгой судрогой.       — Юра… — внезапно прошептал он, прижимаясь губами к мокрому виску.       От собственного имени, сказанного его голосом, стало так невыносимо приятно…       — Молчи, — простонал я, подаваясь бёдрами навстречу. — Двигайся.       Есть в этом пленительная дикость — зализывать его лопнувшую губу, расцарапывая плечи в решётку. Танцевать затылком на постели, забывая, как дышать. В окно падал фонарный свет и распадался на яркие лучи. Они пульсировали. От скрученного узла в животе поджимались пальцы на ногах и соски торчали как бусины, Бэк подцеплял их краешком зубов, лизал, зажимал обслюнявленными пальцами. Клянусь, я пытался заткнуть себя, но всё равно стонал в край подушки. Я очень редко сходил с ума так сильно, а сейчас прям вообще катастрофа. Я жаждал разделить с ним плоть и кровь, срастись в рёбрах и дышать одними лёгкими. Целоваться, целоваться, целоваться до тех пор, пока не отвалятся губы.       Я знал, что делать, чтобы довести Алтына до оргазма — защекотал языком его ушную раковину и почувствовал, как его колбасит. Как он стонет мне в плечо, вгоняет на полную, содрогаясь и замирая внутри. Пиздец.       «Пиздец» — думал, рассматривая собственную сперму на животе. Да, определённо, пиздец. Не получилось встретиться по-взрослому. Сразу ебаться бросились - как будто мне все ещё пятнадцать (а между пятнадцатью и восемнадцатью разница, скажу я вам, — пропасть). Бэк хрипло дышал, ласкаясь щекой об мою. Большой тигр, хмыкнул я, поцарапывая его поясницу. Кажется, он кончил в меня. Спустя минуту отдышки я дёрнул плечом, прогоняя его оттуда, и сказал:       — Поговорим?       Он оторвался от разглядывания моих ключиц и растерянно кивнул.       — Прямо сейчас?       — Да. Пусти меня в душ, — смущённо пробормотал я и скатился с кровати. — Бля...       — Больно, да? — обеспокоенно откликнулся Отабек.       С его виска стекали горячие дорожки пота. От мысли, что это моя работа, я не испытывал ничего, кроме наслаждения.       — Да, но оно того стоило. Сбежишь ещё раз и можешь больше не возвращаться, — пригрозил я и скрылся в ванной.       Постоял немного под прохладной водой, орудуя мочалкой между ног. Среди уродливых розовых шрамов, рассыпанных по груди, начинали проступать первые засосы. Я провёл по ним подушечкой пальца, обводя по контуру, и вдруг в полной мере осознал: Бэк вернулся. Он сейчас там, за стеной. Лежит в кровати и ждёт меня. И всё, что было сейчас, не плод моей больной фантазии. Он вернулся. В смысле… реально. Я набил ему морду, а потом мы занялись жарким сексом, и сейчас нам предстоит разговор.       Когда я вернулся в комнату, Отабек закрывал окно — курил. Он проследил мой взгляд, направленный на пачкц сиг, и неуверенно предложил:       — Будешь?       — Не. Не курю.       Отабек недоверчиво сморщился.       — С каких пор?       — С сегодня, - высушил полотенцем торс и забрался на кровать с ногами. - Но это... не из-за тебя. Мне это просто больше не нужно.       Ночник был включен. Отабеу сидел среди вороха подушек, скрестив ноги по-турецки, и слегка скрывал бёдра одеялом. Оказавшись напротив, он внимательно оглядел моё тело, как в первый раз, в поиске свежих порезов. Я понял это и расправил плечи, раскрываясь для него, как книга. Перед Бэком мне было нечего стесняться.       — Я не знаю, что сказать, — подал голос он. — Хочешь говорить — начинай.       Его кожа с глазами светились золотисто-оранжевым и были на вид как мёд. Я очаровывался Бэком каждый раз, когда бросал на него мимолётный взгляд — и каждый чёртов раз находил новый повод очаровываться. Он был голый телом и обнаженный душой. Гиперчувствительный.       Я посмотрел на него, всего из себя красивого, и начал со слов, которые давно хотел ему сказать.       — Я люблю тебя.       Бэк дёрнулся, как от заряда молнии.       — Я... блин... тоже, - и румянец на его щеках можно было разглядеть даже в сумраке. - Люблю тебя.       Ужасно неловко, но так приятно. Это должно было стать его первой фразой во время нашего знакомства, подумал я, выдыхая с облегчением. Значит, не разлюбил.       — Тогда в чём проблема?       Бэк неопределенно повёл плечами.       — В тебе. И во мне. В нас обоих.       — Я пробле-       — Ты проблемный, — согласился он, я стушевался. — И я тоже. Мы вместе — наша главная проблема.       — Хуйня это всё, — несогласно буркнул я. — С нами всё в порядке.       — А вот и не в порядке, — покачал головой Алтын. — Ты же понимаешь. Когда два неполноценных человека пытаются построить отношения, но это выглядит как… как утопающий, который пытается спасти другого утопающего, — я молчал, мысленно визуализируя сказанное. — У меня весь этот месяц из головы не вылетал вопрос, что же делать… а может, нам разойтись?       Моё сердце вывалилось на пол, ударилось об пол с громким бум! и медленно закатилось под кровать.       — Ты хочешь расстаться со мной?       — Нет! — немедленно возразил Бэк. — Конечно же, не хочу.       — А что ты мне тогда заливаешь здесь?!       Тут он дёрнулся, схватил подушку и сильно-сильно вжался в неё лицом, вздрагивая всем телом. Я перепугался, решив, что он плачет (кажется, это стало моей личной травмой), но после расслышал: рычит. И перемалывает ткань зубами. Его спина дрожала от напряжения. Бэк оторвался от подушки, оставив на ней мокрый след от зубов. Он выглядел капец заёбанным.       — Пару лет назад… — прохрипел он, взглянув, наконец, на меня. — Помнишь? Я позвонил тебе по пустяку, а ты взял и попросил расстаться. Я тогда не понимал, что с тобой, дебилом, не так, а недавно допёрло: ты уже тогда знал, что мы не состыкуемся. И будем психовать из-за этого.       — Я был малолетним придурком, — нахмурился я. — Я передумал на той же неделе.       — Ты сказал, что у нас нет будущего.       — А ты сказал, что мы будем жить настоящим.       — Ну да, — опустошенно согласился Алтын. — Сказал. Ну и пожили мы в этом самом настоящем. И что? Как впечатления? Понравилось? — в полусумраке сверкнули глаза; я сглотнул. — Я не спал ночами, размышляя, как всё это закончить.       Я молча глядел на него. На опущенные плечи. На руки, нервно тормошащие уголки подушки. Закончить — так он сказал? Но разве расставание положит этому конец? Дурак, подумал я. Расставание сделает мои мучения бесконечными. Медленно подавшись вперёд, я поднял его ладони и плотно прижал к своей шее. Он вздрогнул, но рук не оторвал. Посмотрел, как на умалишённого.       — Чего ты делаешь?       — Хочешь закончить? — мрачно сказал я. — Заканчивай.       — Юра, дурак, — рассердился Алтын. — Я с тобой по-серьезному.       — А я не по-серьезному, типа? — я нахмурился и прикрыл глаза. — Выбирая между сдохнуть или расстаться, я выбираю сдохнуть.       — Юра.       — Бэка. Я смерти не боюсь, — я надавил на его ладони так, чтобы они замкнулись в кольцо вокруг шеи. — Убей меня, если это, по-твоему, выход. Давай. Тебе - можно. Разрешаю.       Сначала было ничего.       Его теплые пальцы ловили мой бешеный пульс, и я чувствовал их шершавость.       Потом хватка стала сильнее, а горло будто перевязали жгутом. Я хапнул последний глоток воздуха и плотно сжал челюсть, чтобы не обронить ни звука. В лицо било испуганное дыхание Бэка. Первые несколько секунд было терпимо, а после стенки глотки сомкнулись — резко захотелось кашлять. Лёгкие раздулись, как шар, в попытке втянуть немного воздуха, но руки Алтына плотно закупорили доступ к нему, и тело встрепенулось в попытке высвободиться. Темнота перед глазами стала ещё чернее.       Спустя полминуты стало невыносимо. Разрывалось. Косточки стучали друг об друга, похрустывая, под кожей ползали мурашки. В голове разрастался белый шум. Плевать, думал я, изо всех сил кусая губы. Бэк душил так, что глаза грозились выкатиться из орбит. Плевать, думал. Лучше сдохнуть, чем жить без него. Драматично? Ну есть немного. Сердце колотилось в отчаянии, умоляя меня дышать.       Моя жизнь сейчас, возможно, кончится. Не страшно совсем. Потому что это Бэк, пульсировало в голове ярко-красной крупной кириллицей.       Это Бэк, а значит, всё правильно. Я смерти не боюсь. Всё в порядке, если это сделает он.       Всё в порядке — билось. Всё в порядке. Всё в порядке.       Со стороны раздался стон, и руки Отабека вдруг разжались, отталкивая меня от него. Я покачнулся на кровати, как неваляшка, и громко раскашлялся, смаргивая непрошеные слёзы. Лимфоузлы разрывались от боли, запомнив форму бэковых пальцев. Перед глазами мелькали синие пятнышки.       — Ты в норме? Живой? Эй! — испуганно затараторил Алтын, обхватив моё лицо ладонями; они подрагивали; его глаза испуганно бегали туда-сюда. — Ты… ты… Ты просто нечто, — выдохнул он, целуя меня в макушку. — Ты, блять, чокнутый. Психопат…       Я жалобно простонал, прижавшись к его губам и замер так на секунду, на две, на три. Не то, чтобы поцелуй — момент. Застывший, чувственный джипег. Дыхание медленно возвращалось в норму, но сердце с горлом продолжали саднить. От Бэка разило теплом. Я не выдержал и спустился губами вниз, умещая их в ямочку над ключицами. Такая глубокая, что из неё можно было пить.       — Я не хочу видеть тебя мёртвым, — наконец, сказал Бэк, ласково водя по волосам и пропуская между пальцев короткие пряди. — Я хочу, чтобы ты был счастлив.       — Два дня назад я сорвался, — неожиданно признался я, касаясь его груди щекой. — Обчекрыжил волосы, потому что хотел исчезнуть, — его рука несильно сжалась затылке. — Потом ревел, как девчонка, бился башкой об ванную. Было так хуево. И я думал, что… — голос Виктора раздался в голове эхом, и я заморгал быстро-быстро, чтобы высушить влажные глаза, — …что меня никто никогда не полюбит.       Руки Бэка обвились вокруг, и я наконец-то оказался в объятиях. Уютные и хорошие. Я устроил голову на его плече, собирая носом родной аромат.       — Ты ведь больше не уйдёшь?       — Не уйду.       — Врешь?       — Нет, — мгновенно ответил Отабек, уткнувшись подбородком мне в темечко; я почувствовал, как движется его челюсть. — Прости, что нарушил обещание. Прости, если можешь.       Это был слишком большой удар, чтобы вот так взять и отпустить.       — Я тебе этого в жизни ни за что не прощу… — и захныкал. — Не уходи, ладно?..       — Ни за что. Что бы ни случилось, хорошо? — я закивал; Алтын погладил меня по спине и усмехнулся. — Так уж и быть, будем тонуть вместе.       В голове всплыл кадр из фильма «Водный мир», который я смотрел по дивидишнику в детстве. Я не помнил сам фильм, но та сцена въелась в память крепко: два человека, погруженных в толщу океана. Их губы соединяются. Они делят глоток воздуха поровну.       — Я люблю тебя, — выдавил я, потираясь о Бэка виском; тот смутился.       — Я знаю... я...       — Нет. Тупица. Заткнись, — крепко зажмурился, целуя бронзовое плечо. — Я просто люблю тебя. Люблю, понимаешь? — из него вырвался неровный вдох, а я поднялся поцелуями вверх, прижимаясь к припухшим губам. — Люблю тебя.